Занимательная философия

<- Глава 2 Глава 4 ->

Часть 1. Единство противоположностей

 

    Глава 3. Сократ 

 

      самый мудрый из людей

 

Сократ (469-399 гг. до н.э.) внешне был некрасив: невысокий, с отвисшим животом, короткой шеей, большой лысой головой, приплюснутым носом и глазами навыкате, всегда босой и в старом хитоне. И тем не менее этот невзрачный на вид человек вызывал восхищение своим характером и силой ума.

Во время Пелопонесской войны Сократ служил в афинской армии гоплитом – тяжеловооруженным пехотинцем, что указывает на его принадлежность к среднему классу. В платоновском «Пире» Алкивиад, о котором было сказано, что «Греция не вынесет двух Алкивиадов», восторженно отзывается о Сократе:

«…Нам довелось отправиться с ним в поход на Потидею и вместе там столоваться. Начну с того, что выносливостью он превосходил не только меня, но и вообще всех. Когда мы оказывались отрезаны и поневоле, как это бывает в походах, голодали, никто не мог сравниться с ним выдержкой. Зато когда всего было вдоволь, он один бывал способен всем насладиться; до выпивки он не был охотник, но уж когда его принуждали пить, оставлял всех позади, и, что самое удивительное, никто никогда не видел Сократа пьяным. Точно так же и зимний холод – а зимы там жестокие – он переносил удивительно стойко, и однажды, когда стояла страшная стужа и другие либо вообще не выходили наружу, либо выходили, напялив на себя невесть сколько одежды и обуви, обмотав ноги войлоком и овчинами, он выходил в такую погоду в обычном своем плаще и босиком шагал по льду легче, чем другие обувшись. И воины косо глядели на него, думая, что он глумится над ними…

Особенно же стоило посмотреть на Сократа, друзья, когда наше войско, обратившись в бегство, отступало от Делия. Он уходил вместе с Лахетом, когда наши уже разбрелись. Мне казалось, он шагал, чинно глядя то влево, то вправо, то есть спокойно посматривал на друзей и на врагов, так что даже издали каждому было ясно, что этот человек, если его тронешь, сумеет постоять за себя, и поэтому оба они благополучно завершили отход. Ведь тех, кто так себя держит, на войне обычно не трогают, преследуют тех, кто бежит без оглядки».

Сократ отличался простым и скромным образом жизни. Когда Алкивиад предложил ему большой участок земли, чтобы выстроить дом; Сократ ответил: «Если бы мне нужны были сандалии, а ты предложил бы мне для них целую бычью кожу, разве не смешон бы я стал с таким подарком?». Часто он говаривал, глядя на множество рыночных товаров: «Сколько же есть вещей, без которых можно прожить!». Мнение его было таково, что чем меньше человеку нужно, тем ближе он к богам.

Вся жизнь Сократа была напряженным поиском истины, для него философия являлась не забавой ума, а своего рода священнодействием. Он был убежден, что есть одно только благо – знание, и одно только зло — невежество. При этом уединенному размышлению Сократ предпочитал живое обсуждение, диалог. В любое время его можно было встретить на улицах Афин, увлеченно беседующим с каждым, кто готов был составить ему компанию. Сократа интересовали преимущественно этические вопросы, предметом его внимания была не природа, как у натурфилософов, а человек и общество. Ксенофонт стал слушателем Сократа после того, как последний загородил ему посохом дорогу в узком переулке и спросил, где можно купить такую-то и такую-то снедь? Получив ответ, он продолжал: «А где можно человеку стать прекрасным и добрым?» И когда Ксенофонт не смог ответить, Сократ сказал: «Тогда ступай за мною и узнаешь».

Сократ ничего не писал, да и говорил тоже не очень много. В его обычае было не отвечать на вопросы, а задавать их, что заставляло его визави размышлять самостоятельно. При этом Сократ постоянно подчеркивал, что он тоже ничего не знает, а только ищет истину вместе со всеми. Порой это могло выглядеть несколько издевательски, тем более что чаще всего ни к каким выводам придти не удавалось, собеседники запутывались в противоречиях, и истина ускользала. Людей не очень умных это оскорбляло, поэтому Сократа, случалось, бранили и колотили, но он воспринимал подобные неприятности совершенно спокойно.

Платон так описывает сократовскую манеру говорить: «Если послушать Сократа, то на первых порах речи его кажутся смешными: они облечены в такие слова и выражения, что напоминают шкуру этакого наглеца сатира. На языке у него вечно какие-то вьючные ослы, кузнецы, сапожники и дубильщики, и кажется, что он говорит всегда одними и теми же словами одно и то же, и поэтому всякий неопытный и недалекий человек готов поднять его речи на смех. Но если раскрыть их и заглянуть внутрь, то сначала видишь, что только они и содержательны, а потом, что эти речи божественны».

В качестве примера рассмотрим, как в диалоге Платона «Теэтет» Сократ и молодой афинянин Теэтет пытаются выяснить, что такое знание.

 Сократ. Так ведь сам я люблю беседу, а потому и вас стараюсь заставить разговориться и получить удовольствие от беседы друг с другом. Поэтому, Теэтет, скажи честно и благородно, что, по-твоему, есть знание?

Теэтет. Мне некуда деваться, Сократ, раз уж вы велите отвечать. Но уж если я в чем ошибусь, вы меня поправите.

Сократ. Разумеется, если только сможем.

Теэтет. Итак, мне кажется, что и то, чему кто-то может научиться у Феодора, – геометрия и прочее, что ты только что перечислял, – есть знания и, с другой стороны, ремесло сапожника и других ремесленников – а все они и каждое из них есть не что иное, как знание.

Сократ. Вот благородный и щедрый ответ, друг мой! Спросили у тебя одну вещь, а ты даешь мне много замысловатых вещей вместо одной простой.

Теэтет. Что ты хочешь этим сказать, Сократ?

Сократ. Может статься, и ничего, но все же я попытаюсь разъяснить, что я думаю. Когда ты называешь сапожное ремесло, ты имеешь в виду знание того, как изготовлять обувь?

Теэтет. Да, именно это.

Сократ. А когда ты называешь плотницкое ремесло? Конечно, знание того, как изготовлять деревянную утварь?

Теэтет. Не что иное и в этом случае.

Сократ. А не определяешь ли ты в обоих случаях то, о чем бывает знание?

Теэтет. Ну да.

Сократ. А ведь вопрос был не в том, о чем бывает знание или сколько бывает знаний. Ведь мы задались этим вопросом не с тем, чтобы пересчитать их, но чтобы узнать, что такое знание само по себе. Или я говорю пустое?

Теэтет. Нет, ты совершенно прав.

Сократ. Взгляни же еще вот на что. Если бы кто-то спросил нас о самом простом и обыденном, например о глине – что это такое, а мы бы ответили ему, что глина – это глина у горшечников, и глина у печников, и глина у кирпичников, – разве не было бы это смешно?

Теэтет. Пожалуй, да.

Сократ. Стало быть, смешно в ответ на вопрос, что есть знание, называть имя какого-то искусства. Ведь вопрос состоял не в том, о чем бывает знание.

Теэтет. По-видимому, так.

Сократ. Кроме того, там, где можно ответить просто и коротко, проделывается бесконечный путь. Например, на вопрос о глине можно просто и прямо сказать, что глина – увлажненная водой земля, а уж у кого в руках находится глина – это оставить в покое.

Теэтет. Признаюсь, Сократ, до меня доходили те вопросы, что ты задаешь, и я не раз принимался это рассматривать, но ни сам я никогда еще не был удовлетворен своим ответом, ни от других не слышал такого истолкования, какого ты требуешь. Правда, я еще не потерял надежды.

Сократ. Твои муки происходят оттого, что ты не пуст, милый Теэтет, а скорее тяжел.

Теэтет. Не знаю, Сократ. Но я рассказываю о том, что испытываю.

Сократ. Забавно слушать тебя. А не слыхал ли ты, что я сын повитухи – очень опытной и строгой повитухи, Фенареты?

Теэтет. Это я слышал.

Сократ. А не слышал ли ты, что и я промышляю тем же ремеслом?

Теэтет. Нет, никогда.

Сократ. Знай же, что это так, но только не выдавай меня никому. Ведь я, друг мой, это свое искусство скрываю. А кто по неведению не разумеет этого, те рассказывают, тем не менее, что-де я вздорнейший человек и люблю всех людей ставить в тупик. Приходилось тебе слышать такое?

Теэтет. Да.

Сократ. В моем повивальном искусстве почти все так же, как и у них, – отличие, пожалуй, лишь в том, что я принимаю у мужей, а не у жен, и принимаю роды души, а не плоти. Самое же великое в нашем искусстве – то, что мы можем разными способами допытываться, рождает ли мысль юноши ложный призрак или же истинный и полноценный плод. К тому же и со мной получается то же, что с повитухами: сам я в мудрости уже неплоден, и за что меня многие порицали, – что-де я все выспрашиваю у других, а сам никаких ответов никогда не даю, потому что сам никакой мудрости не ведаю, – это правда. А причина вот в чем: бог понуждает меня принимать, роды же мне воспрещает. Повития же этого виновники – бог и я. И вот откуда это видно: уже многие юноши по неведению сочли виновниками всего этого самих себя и, исполнившись презрения ко мне, то ли сами по себе, то ли по наущению других людей ушли от меня раньше времени. И что же? Ушедши от меня, они и то, что еще у них оставалось, выкинули, вступивши в дурные связи, и то, что я успел принять и повить, погубили плохим воспитанием. Ложные призраки стали они ценить выше истины, так что в конце концов оказались невеждами и в собственных, и в чужих глазах. Одним из них оказался Аристид, сын Лисимаха, было и много других. Когда же они возвращались обратно и вновь просили принять их, стараясь изо всех сил, то некоторым мой гении запрещал приходить, иным же позволял, и те опять делали успехи. Но иногда, Теэтет, если я не нахожу в них каких-либо признаков беременности, то, зная, что во мне они ничуть не нуждаются, я из лучших побуждений стараюсь сосватать их с кем-то, и, с помощью бога, довольно точно угадываю, от кого бы они могли понести. Многих таких юношей я отдал Продику, многих – другим мужам, мудрым и боговдохновенным.

Потому, славный юноша, так подробно я все это тебе рассказываю, что ты, как я подозреваю, страдаешь, вынашивая что-то в себе. Доверься же мне как сыну повитухи, который и сам владеет с этим искусством, и, насколько способен, постарайся ответить на мои вопросы. И если, приглядываясь к твоим рассуждениям, я сочту что-то ложным призраком, изыму это и выброшу, то не свирепей, пожалуйста, как роженицы из-за своих первенцев. Дело в том, дорогой мой, что многие уже и так на меня взъярялись и прямо кусаться были готовы, когда я изымал у них какой-нибудь вздор. Им даже в голову не приходило, что я это делаю из самых добрых чувств. Они не ведают, что ни один бог не замышляет людям зла, да и я ничего не делаю злонамеренно, просто я не вправе уступать лжи и утаивать истинное. Поэтому давай уж, Теэтет, еще раз попытайся разобраться, что же такое есть знание. А что-де ты не способен, этого никогда не говори. Ведь если угодно будет богу, и если ты сам соберешься с духом, то окажешься способен.

Теэтет. Конечно, Сократ, раз уж ты приказываешь, стыдно не приложить всех стараний и не высказать, кто что думает. По-моему, знающий ощущает то, что знает, и, как мне теперь кажется, знание – это не что иное, как ощущение.

Сократ. Честно и благородно, мой мальчик. Так и следует делать – говорить то, что думаешь. Однако давай вместе разберемся, подлинное что-то родилось или же пустой призрак. Итак, ты говоришь, что знание есть ощущение?

Теэтет. Да.

Сократ. Я подозреваю, что ты нашел неплохое толкование знания. Однако так же толковал это и Протагор. Другим, правда, путем он нашел то же самое. Ведь у него где-то сказано: «Мера всех вещей – человек, существующих, что они существуют, а несуществующих, что они не существуют». Ты ведь это читал когда-нибудь?

Теэтет. Читал, и не один раз.

Сократ. Так вот, он говорит тем самым, что-де какой мне кажется каждая вещь, такова она для меня и есть, а какой тебе, такова же она в свою очередь для тебя. Ведь человек – это ты или я, не так ли?

Теэтет. Да, он толкует это так.

Сократ. А мудрому мужу, разумеется, не подобает болтать вздор. Так что последуем за ним. Разве не бывает иной раз, что дует один и тот же ветер, а кто-то мерзнет при этом, кто-то – нет? И кто-то не слишком, а кто-то – сильно?

Теэтет. Еще как!

Сократ. Так скажем ли мы, что ветер сам по себе холодный или нет, или поверим Протагору, что для мерзнущего он холодный, а для немерзнущего – нет?

Теэтет. Приходится поверить.

Сократ. Ведь это каждому так кажется?

Теэтет. Да.

Сократ. А «кажется» – это и значит ощущать?

Теэтет. Именно так.

Сократ. Стало быть, то, что кажется, и ощущение – одно и то же, во всяком случае когда дело касается тепла и тому подобного. Каким каждый человек ощущает нечто, таким, скорее всего, оно и будет для каждого.

Теэтет. Видимо, так.

Сократ. Выходит, ощущение – это всегда ощущение бытия, и как знание оно непогрешимо.

Теэтет. Очевидно.

Сократ. Тогда, клянусь Харитами, Протагор был премудр и эти загадочные слова бросил нам, всякому сброду, ученикам же своим втайне рассказал истину.

Теэтет. Как тебя понять, Сократ?

Сократ. Я поведаю тебе это рассуждение, оно немаловажно: Протагор утверждает, будто ничто само по себе не есть одно, ибо тут не скажешь ни что оно есть, ни каково оно; ведь если ты назовешь это большим, оно может показаться и малым, если назовешь тяжелым – легким, и так далее, поскольку ничто одно не существует как что-то или как какое-то, но из порыва, движения и смешения одного с другим возникают все те вещи, про которые мы говорим, что они существуют, хотя и говорим неверно, ибо ничто никогда не есть, но всегда становится. И в этом по очереди сходились все мудрецы, кроме Парменида: и Протагор, и Гераклит, и Эмпедокл, а из поэтов – величайшие в каждом роде поэзии: в комедии – Эпихарм, в трагедии – Гомер, который, упоминая «…отца бессмертных Океана и матерь Тефису», объявляет все порождением потока и движения. Или тебе не кажется, что он так считает?

Теэтет. Мне кажется, так.

Сократ. А кто сумеет не стать посмешищем, выступая против такого лагеря и такого военачальника, как Гомер?

Теэтет. Это нелегкое дело, Сократ.

Сократ. Будем исходить из того недавнего рассуждения, что ничто не существует само по себе как одно, – и тогда черное, белое и любой другой цвет представится нам возникающим благодаря тому, что глаз обращается на приближающееся движение, а все то, что мы называем цветом, это нечто особое, возникающее посредине между тем и другим. Или ты будешь настаивать, что каким тебе кажется каждый цвет, таков же он и для собаки, и для любого другого живого существа?

Теэтет. Клянусь Зевсом, я – нет.

Сократ. То-то. А другому человеку что бы то ни было разве представляется таким же, как и тебе? Будешь ли ты настаивать на этом или скорее признаешь, что и для тебя самого это не будет всегда одним и тем же, поскольку сам ты не всегда чувствуешь себя одинаково.

Теэтет. Я скорее склоняюсь ко второму, чем к первому.

Сократ. Далее, если бы мы измерили или потрогали что-то, и оно оказалось бы большим, или белым, или теплым, то, попав к кому-либо другому, оно не стало бы другим, во всяком случае, если бы само не изменилось. А с другой стороны, если бы то, что мы измерили и потрогали, действительно было бы всем этим, то оно не становилось бы другим от приближения другой вещи или от каких-либо ее изменений, поскольку само не претерпело никаких изменений. А вот мы, мой друг, принуждены делать какие-то чудные и потешные утверждения с легкой руки Протагора и всех тех, кто заодно с ним.

Теэтет. Клянусь богами, Сократ, все это приводит меня в изумление, и, сказать по правде, иногда, когда я пристально вглядываюсь в это, у меня темнеет в глазах.

Сократ. А Феодор, как видно, неплохо разгадал твою природу, милый друг. Ибо как раз философу свойственно испытывать такое изумление. Оно и есть начало философии. Однако ты уже уяснил, каким образом это относится к тому, что толковал Протагор, или нет?

Теэтет. Кажется, нет.

Сократ. Тогда не оставим без внимания и остального. Остались же у нас сновидения и болезни, особенно же помешательства, которые обычно истолковывают как расстройство зрения, слуха или какого-нибудь другого ощущения. Ты ведь знаешь, что во всех этих случаях недавно разобранное утверждение как раз опровергается, так как в высшей степени ложны наши ощущения, рожденные при этом, и то, что каждому кажется каким-то, далеко не таково на самом деле, но совсем напротив, из того, что кажется, ничто не существует.

Теэтет. Это сущая правда, Сократ.

Сократ. Итак, мой мальчик, какое же еще остается у кого-либо основание полагать, что знание есть ощущение и что каждая вещь для каждого такова, какой она ему кажется?

Теэтет. Я уже боюсь, Сократ, отвечать, что мне нечего сказать, после того как ты выговорил мне за такие речи.

Сократ. Слова Протагора, что каким каждому что-то представляется, таково оно и есть, мне очень нравятся. А вот началу этого изречения я удивляюсь: почему бы ему не сказать в начале своей «Истины», что мера всех вещей – не человек, а свинья, или кинокефал, или что-нибудь еще более нелепое среди того, что имеет ощущения, чтобы тем пышнее и высокомернее было начало речи, доказывающей, что мы-то ему чуть ли не как богу дивимся за его мудрость, а он по разуму своему ничуть не выше головастика, не то что кого-либо из людей. Ведь если для каждого истинно то, что он представляет себе на основании своего ощущения, если ни один человек не может лучше судить о состоянии другого, чем он сам, а другой не властен рассматривать, правильны или ложны мнения первого, но – что мы уже повторяли не один раз – если каждый будет иметь мнение только сам о себе и всякое такое мнение будет правильным и истинным, то с какой же стати, друг мой, Протагор оказывается таким мудрецом, что даже считает себя вправе учить других за большую плату, мы же оказываемся невеждами, которым следует у него учиться, – если каждый из нас есть мера своей мудрости? Как тут не сказать, что этими словами Протагор заискивает перед народом. Я не говорю уже о себе и своем повивальном искусстве – на нашу долю пришлось достаточно насмешек, – но я имею в виду вообще всякие занятия диалектикой. Дело в том, что рассматривать и пытаться взаимно опровергать наши впечатления и мнения – все это пустой и громкий вздор, коль скоро каждое из них – правильное и если истинна «Истина» Протагора, а не скрывает в своей глубинной сути некоей насмешки. И вот что занятнее всего: ведь он признает истинным и то мнение, которое полагает его собственное мнение ложным, коль скоро соглашается, что всякое мнение бывает лишь о том, что существует.

Теэтет. Теперь, Сократ, мне стало совершенно ясно, что знание есть нечто иное, нежели ощущение.

Сократ. Однако не для того мы начинали рассуждать, чтобы найти, что не есть знание, а чтобы найти, что оно есть. Тем не менее, мы настолько продвинулись вперед, чтобы искать его вовсе не в ощущении, а в том имени, которое душа носит тогда, когда сама по себе занимается рассмотрением существующего.

Теэтет. Но я думаю, Сократ, что это называется «составлять себе мнение».

Сократ. Ты правильно думаешь, милый, и теперь, зачеркнув все прежнее, посмотри с самого начала, не увидишь ли ты чего-либо большего, после того как сделал такие успехи. И скажи еще раз, что же такое есть знание?

Теэтет. Сказать, что это всякое мнение, Сократ, нельзя, поскольку бывает и ложное мнение. Пожалуй, знание – это истинное мнение: таков пусть и будет мой ответ. Если же в ходе рассуждения это не станет очевидным, как сегодня уже бывало, то мы попытаемся истолковать это как-то иначе.

Сократ. Это не требует долгого рассмотрения, поскольку есть целое искусство, которое указывает тебе, что знание вовсе не есть истинное мнение.

Какое бы определение знания не предлагал Теэтет, оно оказывается недостаточным. В конце разговора Сократ подводит неутешительный итог: «И вот теперь, когда я оказался уже совсем близко, словно перед картиной того, о чем я толковал, я не понимаю ни капли. А издали мне казалось, будто я рассуждал не без толку». Таков итог всех попыток найти точные определения даже простых и известных понятий, почему Сократ и говорил: «Я знаю, только то, что ничего не знаю». Именно за эти слова, по его собственному мнению, дельфийский оракул назвал Сократа самым мудрым из всех людей.

 

     не рассудком единым

Кроме незаурядного ума, который Сократ проявлял в столь любимых им беседах, было у него еще несколько удивительных и загадочных черт. Во-первых, его способность к сосредоточенному размышлению. Он мог застыть на много часов, не замечая ничего вокруг и полностью уйдя в свои мысли. Так, однажды в воинском лагере афиняне оказались свидетелями странной сцены — с раннего утра Сократ стоял, погруженный в себя. Когда солнце уже поднялось высоко, многие стали смеяться и указывать на забывшего обо всем философа. Вечером, во время раздачи ужина, воины заметили, что он все еще не сдвинулся с места. Одни смотрели на Сократа с любопытством, другие, желая знать, как долго он продержится, легли спать под открытым небом. А мудрец все стоял как изваяние. Только на следующее утро он очнулся от своего транса, совершил молитву и удалился.

Во-вторых, он регулярно ощущал в себе присутствие какого-то божественного существа, которое называл даймонионом. «Началось это у меня с детства, — говорил он незадолго до смерти, — возникает какой-то голос, который всякий раз отклоняет меня от того, что я, бывало, намерен делать, а склонять к чему-нибудь никогда не склоняет». Это загадочное явление Сократ называл «чудесным» и явно имел в виду не просто голос совести. Даймонион Сократа послужил основанием для неоплатонического учения об ангелах-хранителях, а от неоплатоников оно перешло к христианству.

В-третьих, мудрец обладал даром прозорливости, и многие обращались к нему за советом. Вспоминается один комичный случай подобной прозорливости. Юноше, вопрошавшему, жениться ему или нет, Сократ ответил: «Поступай, как знаешь, все равно раскаешься». Но если серьезно, в своих ответах Сократ руководствовался не только соображениями здравого смысла, но и каким-то особенным «шестым» чувством. Голос даймониона и умение предсказывать будущее были связаны с опытом исключительным, нерационального порядка.

 

     добродетель рождается знанием

Но в целом Сократ был натурой скорее рассудочной, и особенно ярко это проявилось в его этических взглядах. Он считал, что человек, знающий, что такое добро, никогда не станет поступать дурно. Темную, иррациональную часть человеческой души он совершенно игнорировал. Дело в том, что сам Сократ обладал удивительной способностью справляться со своими страстями. Как-то один физиогномист сказал, что в его лице видны задатки пороков. Когда друзья запротестовали, философ подтвердил, что в юности он действительно был склонен к дурному, но смог это преодолеть. Ожидая от других такого же благоразумия, Сократ сильно переоценивал склонность человека к добродетели. По прошествии двух с половиной тысяч лет мы всё еще не научились подчинять свои страсти контролю разума. В этом отношении Сократ являет нам эволюционное будущее человека.

Насколько высоко поднимался Сократ в понимании добра и зла над общепринятыми нормами, хорошо видно из отрывков из платоновского «Горгия».

Сократ.  Потому, что худшее на свете зло — это творить несправедливость.
Пол.  В самом деле худшее? А терпеть несправедливость — не хуже?
Сократ.  Ни в коем случае!
Пол.  Значит, чем чинить несправедливость, ты хотел бы скорее ее терпеть?
Сократ.  Я бы не хотел ни того ни другого. Но если бы оказалось неизбежным либо творить несправедливость, либо переносить ее, я предпочел бы переносить.
Пол.  Значит, если бы тебе предложили власть тирана, ты бы ее не принял?
Сократ.  Нет, если под этой властью ты понимаешь то же, что я.
====== 

Пол. Ясное дело, Сократ, ты и про Великого царя скажешь, что не знаешь, счастлив он или нет!
Сократ. И скажу правду. Ведь я не знаю, ни как он воспитан и образован, ни насколько он справедлив.
Пол. Что же, все счастие только в этом?
Сократ. По моему мнению, да, Пол. Людей достойных и честных — и мужчин, и женщин — я зову счастливыми, несправедливых и дурных — несчастными.
 =====

Сократ. Можно ли сделать вывод, что самое страшное зло — это быть несправедливым и поступать несправедливо?
Пол. По-видимому, да.
Сократ. Избавление же от этого зла, как выяснилось, состоит в том, чтобы понести наказание?
Пол. Пожалуй.
Сократ. А безнаказанность укореняет зло?
Пол. Да.
Сократ. Значит, поступать несправедливо — второе по размеру зло, а совершить несправедливость и остаться безнаказанным — из всех зол самое великое и самое первое.

 

     казнь праведника

Сократ знаменит не только тем, как жил, но и тем, как принял свою смерть. При всем его уважении к традиции, он был вестником нового миросозерцания, отстаивал индивидуальную свободу и ценность отдельного человека. А время для таких взглядов было неподходящее. Золотой Периклов век продлился недолго. Еще не успели завершиться греко-персидские войны, а уже начал разгораться конфликт между Афинами и Спартой. В 431 г. до н.э. началась небывало масштабная и жестокая Пелопонесская война. В 404 гг. до н.э. Афины потерпели сокрушительное поражение. Город был полностью разорен и уже никогда не восстановил своего былого великолепия. В годину бедствий странный образ жизни Сократа, сторонившегося общественных дел, и его необычные речи вызывали подозрение, ведь всегда хочется найти виновного в своих несчастьях.

А Сократ был слишком чужим. Он тревожил совесть многих, лишал их самодовольного спокойствия, уверенности в своей правоте и важности. Дело закончилось подачей в 399 г. до н.э. судебного иска по обвинению в нечестии и развращении юношества. Клятвенное заявление перед судом было такое: «Заявление подал и клятву принес Мелет, сын Мелета из Питфа, против Сократа, сына Софрониска из Алопеки: Сократ повинен в том, что не чтит богов, которых чтит город, а вводит новые божества, и повинен в том, что развращает юношество; а наказание за то – смерть». Обвинители, скорее всего, вовсе не хотели смерти старого философа, они ожидали, что Сократ уйдет в добровольное изгнание, как в схожих условиях поступил в 433 г. до н.э. Анаксагор. Но Сократ рассудил по-другому.

Рассматривалось дело палатой присяжных, состоящей из 501 члена. В Афинах было 10 таких палат, члены которых ежегодно избирались по жребию. Сократ отказался от профессиональной защиты, защищал себя сам, совершенно не соблюдая традиционный судебный ритуал, и был осужден большинством в 281 голос против 220. Для оправдания не хватило всего 31 голоса, что давало прекрасную возможность избежать смерти. По афинскому судопроизводству присяжные должны были выбирать между двумя наказаниями — одно предлагалось обвинением, другое самим подсудимым.

Сократ предложил уплатить небольшой штраф в двадцать пять драхм. Судьи зашумели, а он сказал: «По заслугам моим я бы себе назначил вместо всякого наказания обед в Пританее». Пританей – здание на городской площади, где часто за общественный счет питались должностные лица и почетные граждане. Такое поведение обвиняемого раздражило судей, и Сократа приговорили к смерти, и теперь за осуждение было подано еще на 80 голосов больше. Ученики уговаривали Сократа бежать из тюрьмы, но он отказался. Перед смертью Сократ попросил принести в жертву Асклепию петуха, что было принято делать в благодарность за выздоровление. Смерть он принял, выпив чашу с соком цикуты (по всей видимости, болиголова пятнистого).

Надо сказать, что скоро афиняне раскаялись: они осудили Мелета на смерть, остальных обвинителей — на изгнание, а в честь Сократа воздвигли бронзовую статую. Но лучшим памятником мудрецу будут сказанные им на суде смелые слова: «Вас, мужи афинские, я уважаю и люблю, но слушаться буду Бога больше, чем вас, и пока есть во мне дыхание и силы, не перестану философствовать и вас увещевать и обличать обычными своими речами». Сократ оставил после себя множество учеников, самым знаменитым из которых оказался Платон.

<- Глава 2 Глава 4 ->

 

 

Понравилась статья? Поделись с друзьями.

Оставить комментарий

+ 35 = 42