Занимательная философия

<- Глава 3 Глава 5 ->

Часть 1. Единство противоположностей

 

    Глава 4. Платон

 

      жизненная драма платона

 

Платон (427 до н.э. – 347 до н.э.) является первым философом, тексты которого дошли до нас не в кратких отрывках, цитируемых другими, а в полной сохранности, что дает понять, насколько ценилось его наследие. По отцовской линии род Платона восходил к царю Кодру, по материнской – к законодателю Солону. Платон родился во время Пелопонесской войны, а когда она закончилась, ему было 24 года. После поражения в войне в Афинах начались внутренние междоусобицы. Установившийся было террористический режим Тридцати тиранов возглавляли два дяди Платона, и оба они погибли при демократическом перевороте. Но скоро Платона ждало более сильное потрясение – казнь Сократа.

Он познакомился с Сократом в 20-ти летнем возрасте и 8 лет входил в число его преданных учеников. Они были очень близки, хотя во многом отличались друг от друга. Сократ происходил из среднего сословия, Платон из аристократии, первый был общительным и демократичным; второй предпочитал вежливость сердечности. Сократ любил Афины и никогда не покидал их, Платон немало путешествовал. Сократ — человек скорее прозаический, тогда как в Платоне никогда не угасал дух романтизма и поэзии. Сократ чуждался политики, а Платон много раз пытался воздействовать на общественную жизнь. Сократ внушал любовь окружающим его людям, относиться же к Платону можно было лишь с почтительным уважением. Характерно, что о нем не сохранилось почти никаких анекдотов, которыми столь богаты предания о греческих философах.

Осуждение любимого учителя потрясло Платона своей чудовищной несправедливостью. Сразу после суда он серьезно заболел, так что даже не смог присутствовать на прощальной беседе Сократа с учениками. После казни оставаться в родном городе было выше его сил, и он переселился в Мегару, за 40 километров от Афин, к еще одному из верных слушателей Сократа. Следующие несколько лет Платон проводит в путешествиях. В Кирене, крупнейшем городе на африканском побережье, где была научно-философская школа, также связанная с Сократом, он изучал геометрию. В Египте его поразила устойчивость традиционной сословной политической системы, в южной Италии сильное влияние оказало знакомство с пифагорейцами, в особенности их идеи о бессмертии и переселении душ. Собирался Платон посетить и персидских магов, но не смог сделать этого из-за азиатских войн. Поездка в Сицилию к правителю Сиракуз Дионисию Старшему, едва не закончилась трагически.

Платон всю жизнь размышлял об идеальном государстве, которое управлялось бы философами по мудрым и справедливым законам и служило бы улучшению нравов. Он надеялся вдохновить Дионисия на реформы в соответствии со своими замыслами. Действительно, сначала Платона приняли хорошо, и Дионисий с удовольствием беседовал с ним и пускался в теоретические рассуждения. Ему льстило, что известный афинский писатель стал его придворным философом. Но Дионисий был очень далек от того, чтобы принимать реформаторские идеи всерьез. Скоро ему надоело, что Платон взял на себя роль советника и настойчиво толкует ему о высшем долге правителя. В свою очередь, и Платон поселился в Сиракузах вовсе не для того, чтобы проводить ночи в пирах. Начались ссоры и взаимные упреки, которые закончились тем, что Дионисий оскорбился и продал Платона в рабство. «Философ будет счастлив в неволе»,- пошутил он. И это было еще добрым исходом, так как сначала Дионисий собирался казнить своего гостя.

Выкупленный друзьями, Платон в 387 году возвращается в Афины, где вокруг него собирается кружок учеников. На их деньги было приобретено небольшое имение с рощей, посвященной древнему герою Академу, по имени которого школа Платона и получила название Академия. Сохраняя традиции Сократа, Платон не применял строгой программы обучения, а излагал свои идеи в свободных беседах. Однако его всегда влекла и литература. В юности он даже сочинил трагическую тетралогию и собирался выступить с ней на поэтическом состязании. Познакомившись с Сократом, Платон сжег свое сочинение и начал вести записи сократовских бесед. И позже свои философские сочинения он писал в форме диалогов, в которых читатель не получает истину в готовом виде, а может проследить весь сложный интеллектуальный процесс и поучаствовать в нем. Со временем стиль Платона становился все суше, но ранние его произведения напоминают своеобразные философские драмы. С виртуозностью истинного художника и известной долей юмора Платон обрисовывает окружающую обстановку и характеры действующих лиц. По увлекательности и доступности изложения Платон заметно превосходит большинство остальных философов, и его популярности в значительной мере способствовал литературный талант.

Об авторитете, которым он пользовался, свидетельствует тот факт, что аркадяне, фиванцы и киренцы просили Платона составить для них законы. Аркадянам и фиванцам Платон отказал по той причине, что они оказались не готовы принять равноправие, а киренцам из-за падения их нравов. Об этом рассказывает Клавдий Элиан (2 век) в «Пестрых рассказах». Он же приводит и такую историю: «Во времена, когда счастье особенно улыбалось афинскому стратегу Тимофею, сыну Конона, и он один за другим покорял города, а афиняне из восхищения перед доблестью этого мужа не знали уже, как превозносить его, он повстречался с Платоном, в обществе нескольких собеседников гулявшим за городскими стенами. Тимофей, увидев высокий лоб  и доброе лицо философа и слыша, что Платон говорит не о подати, не о триерах,  не о нуждах флота и обеспечении кораблей матросами, не о соглашениях относительно военной помощи, не о взносах, которые платят союзники, не о жителях островов или других такого рода незначительных вещах, но о том, о чем обычно рассуждал и чем привык заниматься, сын Конона остановился и воскликнул: «Вот она — настоящая жизнь и подлинное счастье!» Из этих слов видно, что Тимофей не чувствовал себя вполне счастливым, ибо был далек от подобных мыслей, занятый своей славой и почестями».

На седьмом десятке жизни Платона ее размеренное течение было нарушено целой чередой разочарований и неприятностей, все также связанных со злополучными Сиракузами, с которыми он оказался связан через своего любимого друга и ученика Диона, шурина Дионисия Старшего. Известно, что Дионисий очень уважал Диона, разрешал ему брать из казны любые суммы денег и единственному давал высказываться совершенно свободно. После смерти правителя Дион возглавил оппозицию его преемнику Дионисию Младшему. Именно он уговорил Дионисия Младшего пригласить Платона в Сиракузы, куда последний и отправился в 366 году до н.э. Платона встретили с царскими почестями, окружили вниманием и почетом. Дионисий решительно изменил весь распорядок дворцовой жизни, оставил пиры и целые дни проводил за учебой. Но многим его приближенным эти новшества пришлись не по нраву, и против Платона начали активно интриговать. В отношениях возникла напряженность, так что вспыхнувшая война оказалась удобным предлогом для возвращения философа на родину. Однако в скором времени Дионисий вновь возжелал увидеть Платона и стал настойчиво писать в Афины. В третий раз решил тот попытать счастья и отправился в Сиракузы, и опять все повторилось. Дионисий мог только восторгаться, но сделать что-либо был неспособен. Мечта Платона об идеальном государстве осталась неосуществленной, а сам он оказался в весьма опасном положении. Лишь с помощью влиятельных почитателей неудавшийся законодатель добился разрешения покинуть Сицилию. И еще раз Платона звал в Сиракузы его друг и ученик Дион, свергнувший Дионисия Младшего и начавший демократические реформы. Гибель Диона от рук заговорщиков в 354 году до н.э. была тяжелым ударом для Платона.

А он был уже не молод, миновало семидесятилетие. Испытания сломили Платона, мрачная тень нависла над седой головой основателя Академии в последние годы его жизни. Платон сделался угрюмым, сгорбился и ходил, не поднимая головы, никто не видел улыбки на его лице. Последняя его книга «Законы» отмечена явными признаками душевного и умственного расстройства. В «Законах» он проповедует тоталитарное государство с рабством, жестокой цензурой, доносительством, насилием над личностью. За свободомыслие непослушным грозят штрафы, изгнание и даже смертная казнь. Тем самым Платон сознательно встает на сторону врагов Сократа, отрекается от своего учителя и своих собственных идеалов. Так драматически завершилась жизнь одного из величайших мыслителей в истории человечества.

 

     учение об идеях

Наследие Платона обширно и многогранно. Оно охватывает вопросы о природе, о человеке, о познании, об общественно-политическом строе, о языке и искусстве. Мы же рассмотрим подробнее наиболее яркую и своеобразную часть его учения, а именно учение об идеях-эйдосах.

Платон объявил, что эйдосы существуют самостоятельно, независимо от вещей, и именно они являются истинными и абсолютными сущностями. Пребывают они вне времени и пространства, образуя трансцендентный мир идей. Эйдосы служат образцами, в соответствии с которыми возникает наш материальный мир, который мы познаем с помощью чувств. А мир эйдосов можно постигнуть только разумом.

Это было принципиальное изменение взгляда на мир, материальная Вселенная дополнилась новым измерением. Платон был убежден, что существует высшая, трансцендентная реальность, недоступная чувственному восприятию. Так родилась идеалистическая философия, утверждавшая существование нематериальных, бестелесных, сущностей и оказавшая сильное влияние на всю дальнейшую европейскую культуру, в частности, на христианство.

Учение Платона со временем превратилось в довольно сложную и запутанную концепцию. Начал он с той простой мысли, что существует, во-первых, мир идей, вечное, не имеющее возникновения бытие, во-вторых, вечно возникающий, находящийся в непрерывном становлении, мир вещей. Потом понадобилось добавить и третье, ибо должны же вещи где-то и из чего-то возникать. Это третье Платон называет кормилицей и восприемницей всякого рождения, сравнивая ее с матерью, а эйдосы с отцом. Природа этого третьего такова, что принимает любые оттиски, находясь в движении и меняя формы под действием того, что в нее входит, образуя отпечатки по вечносущим образцам, снятые удивительным и неизъяснимым способом. Платон называет это вечное, не приемлющее разрушения начало, поверить в которое почти невозможно, пространством, и резюмирует: «Итак, согласно моему приговору, краткий вывод таков: есть бытие, есть пространство и есть возникновение, и эти три возникли порознь еще до рождения неба».

А поскольку все возникающее должно иметь какую-то причину для своего возникновения, Платон в качестве этой причины вводит загадочного демиурга. Как он сам выражается, «творца и родителя этой Вселенной нелегко отыскать, а если мы его и найдем, о нем нельзя будет всем рассказывать». Демиург взирает на идеи, и по ним, как по образцам, созидает вещи. При этом космос в целом есть живое существо, наделенное душой и умом, творение прекраснейшее и по природе своей наилучшее. И как космос является высшим творением, так и в мире идей ему соответствует такое живое существо, которое вмещает в себе все умопостигаемые живые существа. Но когда Платон рассматривает иерархию идей, то венчает эту иерархию все же не данное живое существо, а идея Блага, к которому все стремится и которое поэтому превыше всего.

 

     Как платон расколол глыбу бытия

Наибольшие трудности в теории Платона, как и во всякой идеалистической философии, вызывает истолкование связи между идеальным и материальным мирами. Каким образом мир идей и мир вещей приобщаются друг к другу, как единая идея может целиком находится в каждой из многих вещей и при этом оставаться единой? Размышляя над этим вопросом, он пришел к выводу о невозможности их независимого существования. Несмотря на всю их несхожесть и даже противоположность, эйдосы и материя (в терминологии Платона – пространство) теснейшим образом связаны и не могут существовать друг без друга.

Детально этот вопрос рассмотрен Платоном в диалоге «Парменид», где свои мысли он вкладывает в уста самого Парменида. Это самый абстрактный и сложный для понимания диалог Платона, но потраченные на его усвоение усилия окупаются с лихвой, так как рассматриваемый вопрос имеет универсальное и принципиальное значение. По сюжету диалога еще молодой Сократ и его товарищ Аристотель идут послушать прибывшего в Афины знаменитого философа. Они уговаривают Парменида высказать свои суждения о существовании единого и многого, которое в дальнейшем разговоре называется уже не многим, а иным. Дело в том, что под единым в данном случае подразумевается эйдос, а под многим, или иным, приобщающиеся к нему вещи.

— Ну, что ж, — сказал Парменид, — если есть единое, то может ли это единое быть многим?

Аристотель.   Да как же это возможно?

Парменид.   Значит, у него не должно быть частей и само оно не должно быть целым.

Аристотель.   Почему так?

Парменид.   Часть, полагаю я, есть часть целого.

Аристотель.   Да.

Парменид.   А что такое целое? Не будет ли целым то, в чем нет ни одной недостающей части?

Аристотель.   Именно так.

Парменид.   Значит, в обоих случаях единое состояло бы из частей — и как целое, и как имеющее части.

Аристотель.   Непременно.

Парменид.   И значит, в обоих случаях единое было бы многим, а не единым.

Аристотель.   Правда.

Парменид.   Должно же оно быть не многим, а единым.

Аристотель.   Должно.

Парменид.   Следовательно, если единое будет единым, оно не будет целым, и не будет иметь частей.

Аристотель.   Конечно, нет.

Парменид.   А потому, не имея вовсе частей, оно не может иметь ни начала, ни конца, ни середины, ибо все это были бы уже его части.

Аристотель.   Правильно.

Парменид.   Но ведь конец и начало образуют предел каждой вещи.

Аристотель.   Как же иначе?

Парменид.   Значит, единое беспредельно, если оно не имеет ни начала, ни конца.

Аристотель.   Беспредельно.

Парменид.   А также лишено очертаний: оно не может быть причастным ни круглому, ни прямому.

Аристотель.   Как так?

Парменид.   Круглое ведь есть то, края чего повсюду одинаково отстоят от центра.

Аристотель.   Да.

Парменид.   А прямое — то, центр чего не дает видеть оба края.

Аристотель.   Да.

Парменид.   Итак, единое имело бы части и было бы многим, если бы было причастно прямолинейной или круглой фигуре.

Аристотель.   Совершенно верно.

Парменид.   Следовательно, оно — не прямое и не шарообразное, если не имеет частей.

Аристотель.   Правильно.

Парменид.   А будучи таким, оно не может быть нигде, ибо оно не может находиться ни в другом, ни в себе самом.

Аристотель.   Почему так?

Парменид.   Находясь в другом, оно, надо полагать, кругом охватывалось бы тем, в чем находилось бы, и во многих местах касалось бы его многими своими частями, но так как единое не имеет частей и не причастно круглому, то невозможно, чтобы оно во многих местах касалось чего-либо по кругу.

Аристотель.   Невозможно.

Парменид.   Находясь же в себе самом, оно будет окружать ни что иное, как само себя, если только оно действительно будет находиться в себе самом: ведь невозможно, чтобы нечто находилось в чем-либо и не было им окружено.

Аристотель.   Конечно, невозможно.

Парменид.   Следовательно, окруженное и то, что его окружает, были бы каждое чем-то особым — ведь одно и то же целое не может одновременно испытывать и вызывать оба состояния, и, таким образом, единое было бы уже не одним, а двумя.

Аристотель.   Конечно.

Парменид.   Следовательно, единое не находится нигде: ни в себе самом, ни в другом.

Аристотель.   Не находится.

Парменид.   Сообрази же, может ли оно, будучи таким, покоиться или двигаться.

Аристотель.   А почему же нет?

Парменид.   Потому что, двигаясь, оно перемещалось бы или изменялось: это ведь единственные виды движения.

Аристотель.   Да.

Парменид.   Но, изменяясь, единое уже не может быть единым.

Аристотель.   Не может.

Парменид.   Следовательно, оно не движется путем изменения.

Аристотель.   Очевидно, нет.

Парменид.   А не движется ли оно путем перемещения?

Аристотель.   Может быть.

Парменид.   Но если бы единое перемещалось, то оно либо вращалось бы вокруг себя, оставаясь на месте, либо меняло бы одно место на другое.

Аристотель.   Непременно.

Парменид.   Итак, необходимо, чтобы при круговращении оно имело центр, а также и другие части, которые вращались бы вокруг него. Но возможно ли, чтобы перемещалось вокруг центра то, чему не свойственны ни центр, ни части?

Аристотель.   Нет, совершенно невозможно.

Парменид.   Но может быть, единое, меняя место и появляясь то здесь, то там, таким образом движется?

Аристотель.   Да, если оно действительно движется.

Парменид.   А не оказалось ли, что ему невозможно в чем-либо находиться?

Аристотель.   Да.

Парменид.   И следовательно, в чем-то появляться еще менее возможно?

Аристотель.   Не понимаю, почему.

Парменид.   Если нечто появляется в чем-либо, то необходимо, чтобы, пока оно только появляется, оно еще там не находилось, но и не было бы совершенно вовне, коль скоро оно уже появляется.

Аристотель.   Необходимо.

Парменид.   Следовательно, если это вообще могло бы с чем-либо произойти, то лишь с тем, что имеет части; тогда одна какая-либо часть могла бы находиться внутри чего-либо, другая же одновременно вне его; но то, что не имеет частей, никоим образом не сможет в одно и то же время находиться целиком и внутри и вне чего-либо.

Аристотель.   Правда.

Парменид.   А не кажется ли еще менее возможным, чтобы где-либо появлялось то, что не имеет частей и не составляет целого, коль скоро оно не может появляться ни по частям, ни целиком?

Аристотель.   Кажется.

Парменид.   Итак, единое не меняет места, направляясь куда-либо или появляясь в чем-либо, оно не вращается на одном и том же месте и не изменяется.

Аристотель.   Похоже, что так.

Парменид.   Следовательно, единое не движется ни одним видом движения.

Аристотель.   Не движется.

Как видим, не состоящее из частей единое:
— не имеет ни начала, ни конца, беспредельно;
— лишено очертаний;
— не находится нигде;
— не стоит на месте и не движется.

Далее Платон еще добавляет, что единое не может быть тождественным ни иному, ни самому себе и, с другой стороны, отличным от иного или от самого себя; и что единое не причастно времени и не существует ни в каком времени. Короче говоря, как только мы приписываем единому какое-либо качество, оно тут же перестает быть единым. Оно едино и все, ничего больше. Оно не может быть никаким, в том числе и существующим.

Такая же печальная судьба ожидает и иное, которое, не будучи никак причастно единому, оказывается ни единым и не многим, не движется и не покоится, не возникает и не гибнет, и вообще никаких свойств иметь не может.

Но, с другой стороны, единое невозможно помыслить и несуществующим. Во-первых, раз мы про него что-то утверждаем, значит, оно познаваемо. Во-вторых, само выражение «быть несуществующим» уже означает, что оно причастно бытию. В-третьих, чем-то же единое отличается от иного, следовательно, ему присуще неподобие. Как же может не существовать то, что причастно неподобию, бытию и познанию?

Итак, абсолютное единое, не имеющее никаких частей, не может ни существовать, ни не существовать. Чтобы разрешить это противоречие, Платон вводит то, что позже получило название «диалектическое единство», в котором противоположности существуют только в связи и взаимодействии друг с другом. Чтобы разрешить парадокс, нужно признать, что единое:
— причастно бытию;
— становится многим, так как бытие – еще одна его часть;
— ни бытие не отделено от единого, ни единое — от бытия, но, будучи двумя, они всегда находятся во всем в равной мере;
— само единое, раздробленное бытием, представляет собою огромное и беспредельное множество, одновременно и единое, и многое, и целое, и части, и ограниченное, и количественно бесконечное, то есть имеющее все противоположные свойства.

Этот вывод Платона имеет универсальный характер, так как относится ко всем парам противоположностей. Единое и многое, движение и покой, случайность и закономерность – все они могут существовать только в неразрывном единстве. Противоположности не абсолютны и не существуют сами по себе, они всегда взаимосвязаны и присутствуют друг в друге. Движущееся тело может в каком-то смысле быть и неподвижным, как, например, водитель в автомобиле. Все зависит от точки зрения. Земля несется вокруг Солнца со скоростью 30 км/с, и вместе с Солнцем вокруг центра Галактики со скоростью 250 км/с, и это не мешало людям на протяжении тысячелетий считать ее неподвижным центром мироздания. В реальности покой означает только то, что какие-то тела в данный момент времени не меняют свое взаимное расположение, но при этом они вполне могут перемещаться относительно других тел.

Противоположности относительны, и то, что для одного горячо, для другого будет холодным, что с одной точки зрения дискретно, с другой будет непрерывным. Поупражнявшись на этих простых примерах, уже нетрудно будет постигнуть неразрывность единого и многого, бытия и небытия. И тогда станет очевидной ошибочность логики Парменида, а его глыба Бытия утратит статичность и неизменность.

Но даже уяснив себе относительность покоя и движения, мы должны объяснить каким образом покой и движение, пусть и относительные, переходят друг в друга. Или, говоря более широко, как можно изменить траекторию движущегося тела. Процесс этот для нас совершенно обыден, но если над ним задуматься, то станет понятно, что покой и движение разделены какой-то неуловимой гранью, каким-то разрывом непрерывности. Предположим, на столе лежит книга, и мы двигаем ее рукой. Разве книга сразу вся пришла в движение? Нет, прежде чем это случилось, в ней произошла упругая деформация, и первой двинулась часть, на которую непосредственно давит рука. Но какая именно часть? Молекула, атом или электрон? Разве существует та мельчайшая частица, которая является абсолютно твердой и сразу вся целиком приходит в движение? Ведь это значило бы, что у нее нет внутренней структуры, а существование такой частицы представляется невозможным. Так что не так легко найти, с чего начинается движение.

Зенон подошел к делу с другой стороны, обратив внимание на структуру не вещества, а пространства. Он заметил, что если пространство является бесконечно делимым, то любое расстояние оказывается состоящим из бесконечного числа частей, то есть в определенном смысле бесконечно большим. Никакое тело будет не в состоянии его преодолеть, и все должно замереть в бессильной неподвижности.

Платон для объяснения того, как же все-таки начинается движение, вводит понятие диалектического «вдруг».

 

Парменид.   Ведь не существует времени, в течение которого что-либо могло бы сразу и не двигаться, и не покоиться.

Аристотель.   Конечно, нет.

Парменид.   В таком случае не странно ли то, в чем оно будет находиться в тот момент, когда оно изменяется?

Аристотель.   Что именно?

Парменид.   «Вдруг», ибо это «вдруг», видимо, означает нечто такое, начиная с чего происходит изменение в ту или другую сторону. В самом деле, изменение не начинается с покоя, пока это — покой, ни с движения, пока продолжается движение; однако это странное по своей природе «вдруг» лежит между движением и покоем, находясь совершенно вне времени; но в направлении к нему и исходя от него изменяется движущееся, переходя к покою, и покоящееся, переходя к движению.

Аристотель.   Кажется, так.

Парменид.   И коль скоро единое покоится и движется, оно должно изменяться в ту и в другую сторону, потому что только при этом условии оно может пребывать в обоих состояниях. Изменяясь же, оно изменяется вдруг и, когда изменяется, не может находиться ни в каком времени, и не может, значит, в тот момент ни двигаться, ни покоиться.

Аристотель.   Конечно, нет.

Парменид.   Но разве не так обстоит дело и при прочих изменениях? Когда что-либо переходит от бытия к гибели или от небытия к возникновению, происходит его становление между некими движением и покоем и оно не имеет в тот момент ни бытия, ни небытия, не возникает и не гибнет.

Аристотель.   Выходит, так.

Платон постулирует, что пугающая бесконечная непрерывность пространства, замораживающая всякое движение, в какой-то момент все же прерывается. Это, конечно, не разрешение парадокса, а, скорее, только указание, что он должен иметь решение.

Платон не выстроил цельной и стройной философской системы. Прежде всего потому, что антисистематизм и антидогматизм были его принципиальной позицией. Да один человек и не в состоянии был справиться со столь грандиозной задачей, для решения которой потребовались усилия многих поколений его последователей. Сделанное Платоном и без того настолько велико, что один из современных нам философов даже утверждал, что все значительные идеи Запада являются лишь рядом подстрочных примечаний к Платону.

 

<- Глава 3 Глава 5 ->

 

 

Понравилась статья? Поделись с друзьями.

Оставить комментарий

97 − = 93