Занимательная философия

<- Глава 4 Глава 6 ->

Часть 1. Единство противоположностей

 

    Глава 5. Аристотель 

 

      педантичный энциклопедист

 

Аристотель (384-322 гг. до н.э.) родился в Стагире, греческом городе на границе с Македонией, недалеко от Афонской горы. Отец его был придворным врачом и другом македонского царя, деда Александра Македонского. Отец Аристотеля являлся автором шести книг по медицине и одного сочинения по натурфилософии, и Аристотель многому у него научился.

Семнадцатилетним юношей Аристотель приехал в Афины и скоро поступил в платоновскую Академию. Платон был поражен ранним развитием и остротой интеллекта нового адепта школы; Аристотелю было мало усвоить дух платонизма, он хотел увязать воедино все его положения. От своего отца-медика Стагирит унаследовал страсть к исследованиям природы, и, вероятно, его вопросы не раз ставили учителя в тупик: ведь прежде Платон относился к естествознанию несколько свысока, а теперь оказывалось, что его учение будет весьма уязвимым, если не осветить и эту область. Платон внимательно прислушивался к доводам Аристотеля, которого называл «умом» Академии. В Академии тот занимался и преподавал 20 лет, до самой смерти Платона в 347 г. до н.э. Во взглядах с Платоном он разошелся еще при его жизни; Платон, говорят, на это сказал: «Аристотель меня брыкает, как сосунок-жеребенок свою мать». Вообще, в Академии он многих раздражал своим насмешливым тоном и самоуверенностью. Элиан (2 век) так описывает отношение Платона к Аристотелю: «Платон не одобрял свойственной Аристотелю манеры себя держать и одеваться. Ведь Аристотель слишком много значения придавал одежде и обуви, стриг в отличие от Платона волосы и любил покрасоваться своими многочисленными перстнями. В лице его было что-то надменное, а многословие, в свою очередь, изобличало суетность нрава. Не приходится говорить, что эти качества не свойственны истинному философу. Поэтому Платон не допускал к себе Аристотеля, предпочитая ему Ксенократа, Спевсиппа и других, кого он отличал всяческим образом, в частности, разрешением принимать участие в своих философских беседах».

Аристотель, при всех своих расхождениях с Платоном, все же причислял себя к его школе и считал себя платоником. Его отношение к учителю видно из ставшей знаменитой фразы «Платон мне дорог, но истина дороже». Академию он оставил только после смерти Платона вместе еще с несколькими его учениками, в том числе и Ксенократом, который через 8 лет сам возглавил Академию.

По-видимому, недовольные преемником Платона, они отправились в Малую Азию. к атарнейскому правителю Гермию, их давнему знакомому по Академии, где продолжили свои научные занятия. После трехлетнего пребывания в Аторнее Аристотель с семьей (он женился на племяннице Гермия) перебрался на Лесбос к своему другу Феофрасту. На Лесбосе он прожил пару лет, помимо преподавания продолжая свои биологические изыскания, изучая размножение акул и морских ежей, органы слуха у рыб, наблюдая, анатомируя, ставя опыты.

В 343 году до н.э. в его жизни произошла важная перемена — Аристотель получил приглашение ко двору македонского царя Филиппа в качестве одного из воспитателей наследника престола Александра. Аристотелю тогда было 42 года, а Александру шел четырнадцатый. Много времени для занятий царевич не имел, уже в 17 лет он оставался правителем в столице на время отсутствия своего отца. А после убийства Филиппа в 336 году до н.э. Александру стало уже не до наук и философии.

Аристотель возвращается в Афины, где основывает собственную школу в роще недалеко от храма Аполлона Ликейского, расположенного за городской стеной. От названия храма местность вокруг него получила имя Ликей или Лицей, это же имя перешло и на новую философскую школу. За учениками Аристотеля также закрепилось название перипатетиков – прогуливающихся, поскольку Аристотель, как и прочие философы, имел привычку заниматься с ними, гуляя по аллеям рощи. В отличие от Академии, где царствовала математика, в Лицее много внимания уделялось естествознанию. Обучение наследника македонского престола принесло Аристотелю приличное состояние, он смог собрать библиотеку и богатые зоологические коллекции. Коллекции непрерывно пополнялись, сам Александр присылал ему редкие экземпляры животных. Для изучения анатомии был заказан большой атлас. И если Платон называл земной мир мрачной пещерой, для Аристотеля напротив, обращение к природе было выходом из пещеры беспочвенных рассуждений.

Конец жизни Аристотеля был омрачен политическим преследованием. После смерти Александра Македонского в 323 году до н. э. в Афинах началось антимакедонское восстание, и философ поплатился за свою близость с Македонией. Против него было выдвинуто обвинение в безбожии. Аристотель решил не повторять судьбу Сократа и уехал на родину матери в Халкиду Эвбейскую. Своего великого ученика он пережил совсем не на много, скончавшись уже в следующем 322 г. до н.э. Тело его было перенесено в Стагиры, где благодарные сограждане воздвигли философу склеп. В честь Аристотеля были установлены празднества, а месяц, в который они проводились, был назван аристотелий.

Аристотель один из наиболее выдающихся ученых древности. На современников и в еще большей степени на потомков самое сильное впечатление он произвел, во-первых, тем, что обратился к законам мышления и разработал формальную логику, науку об умозаключениях и доказательствах, во-вторых, энциклопедичностью своих знаний. Вся полнота наук той эпохи вместилась в его гениальной голове. Около 500 видов живых существ, их повадки и способы размножения описаны Аристотелем с такой поразительной детальностью, словно ничем другим он в своей жизни не занимался. Работы Аристотеля по биологии оставались классическими в течение долгого времени, ими восхищались еще в 19 веке. Он точно установил, что разливы Нила вызываются дождями в верховьях этой реки, попросив Александра отправить туда специальных наблюдателей. Аристотель поддерживал мнение о шарообразности Земли, приводя в его пользу следующие доказательства. Тень от Земли, которую мы видим на Луне во время лунных затмений, имеет округлую форму, а картина звездного неба, стоит нам немного переместиться к югу или северу, заметно меняется. Из этого Аристотель делает вывод, что тело Земли должно быть не только шарообразным, но и небольшим по сравнению с величиной других звезд. В рассмотрении Аристотелем философских вопросов необходимо отметить историзм и систематичность. Он всегда дает детальный критический обзор мнений предшественников, а все темы рассматривает последовательно, стараясь логически обосновать каждое свое утверждение, опираясь на уже установленное ранее.

Если же говорить о недостатках Аристотеля, то укажем прежде всего какую-то необычайную кропотливость, микроскопичность его исследовательского мышления. Он любит бесконечно анализировать и уходить в детали там, где обычно человеческое мышление вообще не видит никаких различий. Сам Аристотель свою педантичность называл точностью, говоря: «И одни хотят, чтобы все излагалось точно, а других точность тяготит или потому, что они не в состоянии связать одно с другим, или потому, что считают точность мелочностью. В самом деле, есть у точности что-то такое, из-за чего она как в делах, так и в рассуждениях, некоторым кажется низменной». Перипатетики и средневековые схоласты вполне переняли любовь Аристотеля к тонкости рассуждений и гордились строгой научностью своей мысли, хотя многим такая научность представляется образцом бесплодной казуистики.

Вторым заметным изъяном Аристотеля является его излишняя самоуверенность и самомнение. С одной стороны, он вполне понимает ограниченность человеческого разума. Так, в сочинении «О благе» Аристотель пишет, что не только в счастии надо помнить, что ты всего лишь человек, но и при построении доказательств, которые не сразу принимают безошибочный вид. Но в следующем отрывке из трактата «О небе» определенно ощущается нескромность: «Быть может, стремление положительно ответить на все вопросы, не пропуская ни одного, сочтут признаком или чрезмерной наивности, или чрезмерной самонадеянности, но когда кому-нибудь посчастливится отыскать доказательства более строгие, тогда мы будем ему весьма признательны, а пока скажем то, что нам кажется вероятным». В действительности Аристотель всегда был уверен в превосходстве своего интеллекта, не очень-то стремился проверить свои утверждения на практике, а в многословных и путаных доказательствах порой чувствуется небрежность. Поэтому вполне можно согласиться с отзывом об Аристотеле Френсиса Бэкона (16 век): «Он всегда больше заботился о том, чтобы иметь на все ответ и словами высказать что-либо положительное, чем о внутренней истине вещей».

В последующие времена, кроме периода 13-16 веков, Аристотель по своему влиянию заметно уступал Платону с его философской религией. Есть существенная разница между теоретической любознательностью одного и исканием истины, открывающей смысл жизни, другого. У неоплатоников изучение Аристотеля считалось подготовительным этапом, малыми предварительными таинствами, которые необходимо пройти, прежде чем приступить к усвоению истинных таинств платонова учения.

 

     космология аристотеля

Самым слабым местом в научном наследии Аристотеля оказалась космология. Рассмотрим его взгляды на устройство мира подробнее, так как весьма поучительно, что тщательно продуманная, логически стройная и по-видимому соответствующая опыту теория может оказаться в корне неверной.

В качестве исходных посылок Аристотель брал общепринятую в то время теорию четырех элементов, а также следующие, весьма характерные для его образа мышления, утверждения: одни вещи по своей природе преходящи, а другие вечны; если существует насильственное движение, необходимо существовать и природному. Существование движения по природе, т.е. не вызываемого никакой внешней силой, для него было необходимым условием существования движения вообще. Различные виды движений он полагал сочетанием двух простых – прямолинейного и кругового, а так как круг есть нечто законченное и совершенное, круговое движение считал первичным. Также Аристотель не сомневался, что тяжелые предметы падают быстрее легких, причем скорости падения при равных фигурах пропорциональны превосходству в тяжести. Все эти основания он гармонично объединил в следующей конструкции.

Вселенная нигде не находится, нет ничего, что было бы вне Вселенной, и поэтому все находится в Небе. Небо должно иметь шарообразную форму, ибо она более всего подходит к его субстанции и является первой по природе. В центре Вселенной находится шарообразная Земля, и пребывает она в центре не потому, что нет другого места, куда бы она могла переместиться, а потому, что она такова по своей природе. Земля неподвижна, ибо поскольку одна часть Вселенной должна вечно двигаться, другая должна быть вечно неподвижной. Если бы Земля двигалась, то должны были бы происходить отклонения и попятные движения неподвижных звезд, однако этого не наблюдается. И тяжести, силой бросаемые вверх, падают снова на то же место отвесно, что тоже доказывает неподвижность Земли. Размер Вселенной конечен, так как если одна из противоположностей ограничена, то и другая должна быть ограниченной. А раз центр ограничен, то и верхнее место по необходимости должно быть ограничено, из чего ясно, что тело Вселенной не бесконечно.

Каждому из простых тел по природе присуще одно простое движение. Каждый из элементов, если ему не препятствовать, устремляется к своему собственному месту, огонь и воздух поднимаются вверх, к небу, вода и земля стремятся вниз, к центру. Их прямолинейные движения противоположны друг другу, и из этой противоположности проистекает изменчивость нашего мира. Небесные сферы двигаются не прямолинейно, а по кругу. Движение по кругу не имеет противоположности, поэтому небеса вечны и неизменны, субстанцией же их служит эфир, пятый элемент, не имеющий ни легкости, ни тяжести. Он от природы наделен круговым движением. Таким образом, земля помещается в воде, вода — в воздухе, воздух — в эфире, эфир — в Небе, а Небо уже ни в чем другом. Аристотель указывает на природные движения как на еще одно доказательство конечности Вселенной. Будь Вселенная бесконечна, не было бы ни верха, ни низа, ни центра, и, следовательно, не было бы природных движений тел.

Крайняя граница неба касается перводвигателя, который и вращает ее. К понятию перводвигателя Аристотель пришел, анализируя причины движения. У каждого движения есть причина, но если мы не хотим уйти в бесконечный ряд причин, то должны принять, что существует первая причина движения. Перводвигатель вечен, нематериален, движет, будучи сам неподвижен, и движет не насильственно, а естественно.

Вместе с внешней небесной сферой вращаются неподвижные звезды. При передаче движения нижележащим небесным сферам движение несколько замедляется, поэтому блуждающие звезды (планеты) отстают от неподвижных, Солнце отстает от планет, а Луна от Солнца. Все небесные тела состоят из эфира, и светятся потому, что от вращения сфер раскаляется соприкасающийся с ними воздух. Самое близкое к нам небесное тело – Луна, и все что выше нее – вечно и неизменно. Рождение и гибель существуют только в подлунном мире. Поэтому все нерегулярные астрономические явления вроде комет или вспышек сверхновых звезд, Аристотель считал происходящими ниже лунной орбиты.

Интересно, что представления Аристотеля о движении заставляли его отвергать существование атомов и пустоты. В пустоте все тела должны падать с одинаковой скоростью, так как им не приходится преодолевать никакого сопротивления. Но скорость падения разных тел различается, из чего ясно, что отделенной от тел пустоты не существует. Не существует и атомов, так как природа у них была бы одна, и все они обладали бы только одним природным движением — вниз к центру. Все тела обладали бы тяжестью, и не было бы абсолютно легких тел, которые в силу своей природы при отсутствии препятствий всегда движутся вверх.

Время показало, насколько далек от действительности был Аристотель в своих воззрениях на Вселенную. К сожалению, в истории им было суждено сыграть трагическую роль. Теория Аристотеля оказалась созвучна христианству, была возведена католической церковью в ранг теологической догмы и защищалась ею всей мощью церковной власти. Критики Аристотеля обвинялись в ереси, поэтому ученым приходилось высказываться очень осторожно. Только принципиальный и бесстрашный Джордано Бруно (16 век) не стеснялся в выражениях: «Невозможно найти другого, который под именем философа измышлял бы более пустые предположения и приписывал бы своим противникам более глупые утверждения, для того чтобы приводить столь легковесные доводы, какие мы видим в доказательствах Аристотеля… Будучи сухим софистом, он при помощи недобросовестных объяснений и легковесных доказательств извращал суждения древних и сопротивлялся истине, не столь, быть может, вследствие умственной вздорности, сколь в силу зависти и тщеславия». Многие из современников Бруно высказывались в этом же смысле, пусть и в более мягкой форме. Так чрезмерная слава Аристотеля привела к его чрезмерному осуждению.

 

      сущность вещи неотделима от самой вещи

Обратимся теперь к характеристике философских взглядов Аристотеля. С Платоном он разошелся тем, что решительно отвергал центральную платоновскую идею – самостоятельно существующий мир эйдосов. Он считал невозможным, чтобы отдельно друг от друга существовали сущность и то, сущностью чего она является. Утверждение, что эти сущности тождественны чувственно воспринимаемым вещам, разве лишь что первые вечны, а вторые преходящи, казалось ему нелепостью.

Аристотель не видел разумного ответа на вопрос, какое же значение имеют эйдосы для чувственно воспринимаемых вещей, ведь они для этих вещей не причина движения или какого-либо изменения. Утверждение, что они образцы и что все остальное им причастно, Аристотель называл пустословием и поэтическими иносказаниями.

Кроме того, получается, что должно существовать множество образцов для одного и того же, например, для «человека» — «живое существо» и «двуногое», а вместе с тем еще и «сам-по-себе-человек».  Это таинственное «само-по-себе» тоже должно быть некоей сущностью, которая будет как род содержаться во всех эйдосах, и тут встает вопрос об элементах и началах эйдосов.

Короче говоря, с точки зрения Аристотеля, учение об эйдосах содержит слишком много несообразностей, и вызывает больше вопросов, чем дает ответов.

учение аристотеля о сущем и причинах

Разумеется, Аристотель далек от того, чтобы считать сущим только чувственно воспринимаемое. Если ничего не существует помимо единичных вещей, — а таких вещей бесчисленное множество, — то как возможно достичь знания об этом бесчисленном множестве? Ведь мы познаем все вещи постольку, поскольку в них имеется что-то единое и тождественное, и поскольку им присуще нечто общее. Если помимо единичных вещей ничего не существует, то, надо полагать, нет ничего, что постигалось бы умом, и нет знания ни о чем, если только не подразумевать под знанием чувственное восприятие. Аристотель с иронией упоминает философов, придерживающихся подобной точки зрения: «Видя, что вся эта природа находится в движении, и полагая, что относительно изменяющегося нет ничего истинного, они стали утверждать, что, по крайней мере, о том, что изменяется во всех отношениях, невозможно говорить правильно. Именно на основе этого предположения возникло наиболее крайнее из упомянутых мнений — мнение тех, кто считал себя последователями Гераклита и коего держался Кратил, который под конец полагал, что не следует ничего говорить, и только двигал пальцем и упрекал Гераклита за его слова, что нельзя войти в одну и ту же реку дважды, ибо сам он полагал, что этого нельзя сделать и единожды».

Аристотель не намерен вовсе отказываться от платоновского идеализма, но он хочет соединить вещь с ее сущностью. Поэтому вместо эйдоса-идеи он вводит эйдос-форму. Аристотелевское учение о форме преимущественно изложено в седьмой книге «Метафизики». Аристотель понимает форму как то, что заключает в себе все возможные характеристики вещи: и количество, и качество, и «когда», и «где», и все остальные. Но для осуществления формы необходимо что-то, во что она будет воплощаться. Это загадочное порождающее Аристотель назвал материей. Рождается не форма, а сочетание, и во всем возникающем одно есть материя, а другое — форма. Материя есть воспринимающее, пассивное начало, форма – активное, образующее. Форма стоит впереди материи, и есть сущее в большей мере.

В этом сущем Аристотель выделяет суть бытия вещи, а также родовые и видовые отличия, которые, видимо, следует понимать как элементы формы. Суть бытия каждой вещи означает то, что эта вещь есть сама по себе, такое определение, в котором сама вещь не упоминается, но которое ее обозначает. Быть человеком — это не то, что быть образованным, ведь ты образован не в силу того, что ты — ты. Значит, то, что ты сам по себе, есть суть твоего бытия. Легко видеть, что суть бытия каждой вещи является понятием, которым Аристотель как бы заменяет платоновский эйдос. Аристотелю важно доказать, что сама отдельная вещь и суть ее бытия есть одно и то же, а не существуют порознь, как у Платона. Ведь и отдельная вещь не представляется чем-то отличным от своей сущности, и сутью бытия называется сущность отдельной вещи. Для Аристотеля тождественны благо и бытие благом, прекрасное и бытие прекрасным, и вообще все, что первично и не обозначается через другое. Никакого блага самого по себе нет, а есть только бытие блага.

Раз уж благо является вещью, то возникает вопрос, а в какой материи способна претвориться форма блага, форма прекрасного и формы других, вроде бы нематериальных, вещей? Но нематериальными они являются только для нас, привыкших понимать под материей вещество, обладающее массой покоя. Аристотель вполне допускает материю и у чего-то, не воспринимаемого чувствами, более того, он говорит, что материя имеется у всего, что не есть суть бытия вещи и форма сама по себе, а есть определенное нечто. Такое понимание делает материю идентичной платоновскому пространству. И под тем, и под другим понимается нечто совершенно неопределенное, лишенное всякой формы, что, по выражению Платона, «воспринимается вне ощущения, посредством некоего незаконного умозаключения». Вообще, Аристотель полемизирует не столько с самим Платоном, сколько с теми из его последователей, кто был склонен чрезмерно разделять эйдос и чувственные вещи. Платон, как мы помним, тоже указывал на их неразрывное единство.

Продолжая исследовать форму, Аристотель рассматривает вопрос о том, что в большей степени является сущностью – индивидуальные особенности или общие характеристики, вид или род. Вывод Аристотеля определенен, и также должен подтвердить невозможность существования самостоятельных эйдосов. Сущность каждой вещи — это то, что принадлежит лишь ей и не присуще другому, а общее — это относящееся ко многому. Род не есть сущность, ничто присущее как общее не есть сущность и что все, что одинаково сказывается о многом, означает не «вот это», а «такое-то». Проиллюстрируем сказанное примером. Если вам показать фотографию человека, то вы никогда не скажете, что это млекопитающее, а скажете: «Человек». Если он будет с молотом в руках стоять возле наковальни, то вы уже не скажете: «Человек», а скажете: «Кузнец». Если же это окажется ваш знакомый, то уже не скажете и «кузнец», а скажете: «Да это Поликарп Эдуардович»! То есть суть предмета всегда выражается максимально индивидуальной характеристикой, по возможности очищенной от всего общего. Сущность вещи неотделима от нее и не может существовать сама по себе.

Итак, в основание всех вещей Аристотель ставит два начала, две сущности – материю и форму. Но что соединяет их, что является причиной осуществления формы в материи? Это порождающее есть первопричина всего, третье начало, сущность которого – деятельность. Нечто, что должно быть без материи, что вечно, неделимо и неизменно, что есть сущность и деятельность, что движет, не будучи приведено в движение. А движет оно, как предмет любви любящего, а приведенное ею в движение движет остальное.

Аристотель утверждает, что «такое начало и сущность такого рода существуют, и их, можно сказать, ищут самые проницательные; в самом деле, каков же будет порядок, если нет ничего вечного, отдельно существующего и неизменного?»

От такого начала зависят небеса и природа. Первое всегда есть наилучшее, и потому жизнь его самая лучшая, какая у нас бывает очень короткое время. В таком состоянии оно всегда, ибо его деятельность есть также удовольствие (поэтому бодрствование, восприятие, мышление — приятнее всего, и лишь через них — надежды и воспоминания).

Если же Богу всегда так хорошо, как нам иногда, то это достойно удивления; если же лучше, то это достойно еще большего удивления. И именно так пребывает он. И жизнь поистине присуща ему, ибо деятельность ума — это жизнь, а Бог есть деятельность; и деятельность его, какова она сама по себе, есть самая лучшая и вечная жизнь. Мы говорим поэтому, что Бог есть вечное, наилучшее живое существо, так что ему присущи жизнь и непрерывное и вечное существование, и именно это есть Бог.

Итак, сущностей и причин каждой вещи, как было указано, три вида, а именно: две из них природные, именно форма и материя, а одна – неподвижная. То, чем вызывается изменение, — это первое движущее, то, что изменяется, — материя; то, во что она изменяется, — форма.

Кроме трех уже названных, Аристотель выделяет и четвертую причину – цель, «то, ради чего». У каждой вещи есть своя цель, свое предназначение, но такая конечная цель есть и у мироздания в целом. Конечная цель — это не то, что существует ради другого, а то, ради чего существует другое; если же нет такого последнего, то не будет конечной цели. А те, кто не признает предел, невольно отвергают благо как таковое; никто не принимался бы за какое-нибудь дело, если бы не намеревался прийти к какому-нибудь пределу.

 

      критика зенона

Для Аристотеля движение было отправной точкой его философских размышлений. Даже при изучении сущностей он рассматривает вещи не статично, а исключительно в становлении и изменении. Нужно отметить, что в древности движением считали любое изменение: или сути, или качества, или количества, или в отношении «где». Рождение, рост, гибель – все относилось к движению. Представление Парменида о едином неподвижном Бытии Аристотель называл умозаключением с ложными предпосылками и логически несостоятельными выводами.

Если выводить все из одного начала, как это делает Парменид, то действительно все будет едино и не будет никакой возможности изменения. Но ученый, пишет Аристотель, должен не принимать необоснованные аксиомы, а объяснять мироздание. Утверждать же, что все покоится и подыскивать обоснования этому, оставив в стороне свидетельства чувств, будет какой-то немощью мысли и выражением сомнения не только по поводу частностей, но по поводу чего-то общего. Эта точка зрения направлена не только против физики, но, так сказать, против всех наук и всех мнений, поскольку все они пользуются движением.

Вышеприведенные предварительные рассуждения – лучшее, что Аристотель сказал об апориях Зенона. Убедительно разрешить их он не сумел, как не сумел никто до сих пор. Приведем подробные цитаты из 6 книги «Физики», где первый раз апории упоминаются в 9 главе.

«Есть четыре рассуждения Зенона о движении, доставляющие большие затруднения тем, кто пытается их разрешить. Первое — о несуществовании движения на том основании, что перемещающееся тело должно дойти до половины прежде, чем до конца. Это рассуждение мы разобрали в предшествующих главах. Второе — так называемый «Ахиллес»: оно состоит в том, что самое медленное существо никогда не сможет быть настигнуто в беге самым быстрым, ибо преследующему необходимо прежде прийти в место, откуда уже двинулось убегающее, так что более медленное всегда должно будет на какое-то расстояние опережать преследующего. И это рассуждение основывается на делении пополам, отличается же от предыдущего тем, что взятая величина делится не на две равные части. То, что более медленное не настигается, вытекает из этого доказательства, но получается таким же путем, как и в предшествующем делении пополам (в обоих случаях то, что предел не достигается, получается вследствие определенного деления величины, только в данном случае прибавлено, что даже легендарное по своей быстроте существо не настигнет самое медленное), следовательно, и опровержение должно быть то же самое. Утверждение, что опережающее не может быть настигнуто, ошибочно: пока оно опережает, оно не настигается и все же будет настигнуто, если Зенон допустит возможность прохождения ограниченного расстояния. Таковы, следовательно, два его рассуждения».

В этом отрывке только констатируется, что Ахиллес все-таки должен догнать черепаху, и говорится, что рассуждения Зенона разобраны ранее. Хорошо, поищем, что говорилось ранее, и в 5 главе найдем то, что является весьма многословным и туманным изложением платоновского «вдруг».

«Итак, очевидно, что изменившееся, как только испытало первое изменение, находится уже в нем; а то первое время, в чем изменившееся изменилось, должно быть неделимым. Я называю первым то, что таково не в силу чего-то отличного от него. Предположим, что первое время АГ делимо, и пусть оно будет разделено в В; если изменение произошло в АВ или опять же в ВГ, то АГ не есть то первое, в чем произошло изменение. Если же в каждом из этих интервалов происходило изменение (необходимо ведь, чтобы в каждом из них изменение или уже произошло, или продолжало происходить), то изменение должно было происходить и в целом АГ, но в нем оно (по предположению] уже произошло. То же рассуждение применимо и для того случая, когда в одном интервале происходит изменение, а в другом изменение произошло: ведь тогда будет нечто прежде первого; следовательно, то, в чем произошло изменение, не может быть делимым. Таким же образом ясно, что уничтожившееся и возникшее одно уничтожилось, а другое возникло в неделимом».

Здесь с помощью псевдологического построения Аристотель доказывает неделимость «первого времени», в которое происходит изменение, то есть начинается движение. Все доказательство сводится к следующему: «Первое время неделимо, так как если оно будет делимо, будет нечто прежде первого». Далее Аристотель выделяет в «первом времени» два значения.

«Выражение «то первое, в чем произошло изменение» имеет двоякий смысл: один — в чем первом завершилось изменение (именно тогда ведь правильно сказать, что изменение произошло), второй — в чем первом начало происходить изменение. Первое же в смысле конца изменения наличествует и существует (ведь изменение может завершиться и у него есть конец, который, как было показано, неделим, потому что является границей); первое же в смысле начала вообще не существует, так как нет начала изменения и нет первого времени, в котором происходит изменение. Пусть, например, таким первым будет АД. Оно, конечно, не неделимо, иначе моменты «теперь» окажутся смежными. Далее, если в течение всего времени ГА тело покоилось (предположим его покоящимся), оно покоится и в А, так что, если АД не имеет частей, оно одновременно будет покоиться и будет уже изменившимся, а именно в А оно покоится, а в Д уже изменилось. А так как оно имеет части, оно необходимо должно быть делимо, и изменение должно было произойти в какой-нибудь из его частей; ведь если при разделении АД на две части изменение не произошло ни в одной из его частей, то оно не произошло и в целом интервале АД; если оно произошло в обеих, то и во всем АД; если же изменение произошло в одной из двух частей, то оно не произошло в целом как в первом. Следовательно, в любой части АД уже должно было произойти изменение. Итак, ясно, что не существует того первого, в котором уже произошло изменение, ибо последовательные деления бесконечны».

Итак, решение Аристотеля таково: «первое время» настолько неделимо, что в нем даже нет начала, только конец. Аристотель повторяет рассуждение Зенона, но считает его относящимся к началу изменения. Пусть изменение произошло в отрезок времени АД. В А тело еще покоилось, а в Д уже движется. Значит, изменение произошло раньше Д. Но как бы близко мы не приближали Д к А, мы не сможем уловить момент изменения. И все же в какое-то «вдруг» изменение, так и не начавшись, заканчивается, и тело приходит в движение.

Способность найти конец там, где нет начала, свидетельствует, конечно, о смелости мысли и довольно симпатична. Но, к сожалению , это является не опровержением парадокса, а лишь его повторением другими словами. В 8 главе 8 книги Аристотель вновь возвращается к апориям Зенона и приводит еще пару уже более интересных доводов.

В первом он обращает внимание на то, что «бесконечность одинаково присуща и длине, и времени». Время бесконечно дробится точно так же, как и пространство, поэтому «нет ничего нелепого, если в бесконечное время кто-нибудь пройдет бесконечное множество». Действительно, две бесконечности равны друг другу, но поможет ли нам вторая одолеть первую? Положим, вам нужно сосчитать до десяти, но как только вы выбираете какую-то единицу счета, я прошу уменьшить ее вдвое. Не успеваете вы со мной согласиться, как я опять предлагаю вам уполовинить ее. Насколько далеко вы продвинетесь, даже если предоставить вам бесконечное время? Надо полагать, ни на сколько. Поэтому сам Аристотель тут же соглашается, что «такое решение для сути дела и для истины недостаточно».

Второй его аргумент более замысловат, но не более убедителен: «Если кто-либо делит непрерывную линию на две половины, тот пользуется одной точкой как двумя, так как он делает эту точку началом и концом. При таком делении ни линия, ни движение не будут непрерывными, так как непрерывное движение есть движение по непрерывному, а в непрерывном заключено бесконечное число половин, но только не в действительности, а в возможности. Таким образом, на вопрос, можно ли пройти бесконечное число частей во времени или по длине, следует ответить, что в одном отношении можно, в другом нет. Если они будут существовать в действительности — нельзя, если в возможности — можно, так как предмет, движущийся непрерывно, прошел бесконечное множество по совпадению, а не прямо, ибо наличие бесконечного числа половин в линии есть для нее побочное обстоятельство, а сущность ее и бытие иные».

Категории возможного и действительного, или, выражаясь более философски, потенциального и актуального, занимают важное место в философии Аристотеля, и в их разработке не последнюю роль сыграли размышления над апориями Зенона. Различение возможного и действительного оказалось удобным средством для разрешения сложных проблем, придавая глубокомысленный вид маловразумительным рассуждениям. А если и этого окажется недостаточно, то есть еще последнее волшебное слово для ответа на любой вопрос – сущность, или природа, или еще что-нибудь в этом роде. Почему линия, которая вроде бы состоит из бесконечного числа частей, в действительности на них не делится? Такова ее сущность и бытие, и все тут, отвечает Аристотель.

Сущность пространства, действительно, чрезвычайно загадочна, и чуть позднее мы попробуем приблизиться к ее пониманию, чтобы получить-таки хотя бы приближённый ответ на апории Зенона. А сейчас сравним космологию Аристотеля с представлением о мире его современников атомистов.

 

 

<- Глава 4 Глава 6 ->

 

 

Понравилась статья? Поделись с друзьями.

Оставить комментарий

− 4 = 1