Занимательная философия

<- Часть 1. Глава 8 Глава 2 ->

Часть 2. Происхождение зла

 

    Глава 1. Стоицизм 

 

     Предшественники.

Со времени походов Александра Македонского греческий мир изменился. Прошли времена маленьких царств или республик, где для решения дел на площади могли собраться все полноправные жители. Когда Платон описывал благую жизнь, то имел в виду не индивида, но все общество в целом, для него политическая ответственность была чем-то само собой разумеющимся. Теперь на смену небольшим полисам пришли многонациональные империи, в которых человек уже не хозяин своей судьбы, а винтик большого механизма. Как защитная реакция на непривычный размах жизни, возрастает индивидуализм, столь характерный для эллинистической эпохи. Теперь людей в первую очередь интересует, как научиться жить в этом мире спокойно и счастливо. Философы выступают как учителя жизни, их больше интересуют практические задачи, а не метафизические проблемы. Они хотят без всякой мистики, опираясь лишь на разум, найти спасение от зла, треволнений и несовершенств жизни. Постепенно изощренные диалектические построения отходят на второй план, а на центральное место в философии выдвигается этика, занимающаяся вопросами добра и зла. Чрезвычайно популярным в последние века до нашей эры стал стоицизм, учивший твердости и мужеству в жизненных испытаниях.

Главным авторитетом стоиков всегда был Сократ. Образцом для подражания являлись его твердость и бесстрастие, безразличие к жаре и холоду, простота в отношении пищи и одежды, полное пренебрежение ко всякого рода удобствам. Поведение Сократа во время суда, отказ от бегства, спокойствие перед лицом смерти, его утверждение, что несправедливость наносит больше вреда тому, кто ее совершает, чем жертве — все это целиком отвечало учению стоиков.

Предтечей стоиков был один из учеников Сократа Антисфен (435-370 гг. до н.э.), основавший учение киников. Главным для человека Антисфен считал искусство жить, он проповедовал аскетизм, бесстрастие, самообладание и непоколебимость. Все имущество его было сложенный вдвое плащ на голое тело, посох и нищенская сума. В основе его этики лежит учение об автаркии, самодостаточности. Достичь ее можно, ограничивая свои потребности, проводя жизнь в труде, избегая наслаждения и роскоши. Под влиянием Антисфена добровольное нищенство даже стало  входить в моду среди людей, желавших прослыть мудрецами. Самая важная наука, по его словам – «не учиться тому, что не нужно». Идеализм Платона он подвергал резкой критике. Всеобщность для Антисфена  — лишь абстракция, в мире реально существует только частное и конкретное. «Я вижу лошадь, — говорил он,- а лошадности не вижу».

Самым известным его учеником и последователем был Диоген Синопский (400-323 гг. до н.э.). Это он одно время жил в Афинах в глиняной бочке, а на предложение Александра Македонского: «Проси у меня, чего хочешь», ответил: «Не заслоняй мне солнце». Говорят, Александр даже сказал: «Если бы я не был Александром, я хотел бы быть Диогеном». Благодаря своей дерзости и остроумию Диоген стал героем множества анекдотов. Вот показательный пример. Один скряга, у которого Диоген просил подаяния, сказал ему: «Подам, если сможешь убедить меня». Диоген ответил: «Если бы я мог убедить тебя, я убедил бы тебя удавиться». Часто Диоген объявлял во всеуслышание, что боги даровали людям легкую жизнь, а те омрачили ее, выдумывая медовые сласти, благовония и тому подобное. Увидев, как мальчишка пьет воду, зачерпывая ее ладонями, Диоген без колебаний выкинул из сумы свою чашку, промолвив: «Мальчик превзошел меня простотой жизни».

Еще один ученик Антисфена Кратет был из самых видных граждан. Распродав имущество и раздав деньги, он бросился в философию. «Философия, — говорил Кратет, — научила меня жевать бобы и не знавать забот. Родина моя — это Бесчестие и Бедность, неподвластные никакой Удаче, и земляк мой — недоступный для зависти Диоген». У Кратета было прозвище «Дверь-откройся» за его обычай входить во всякий дом и начинать поучения. Афиняне любили его и, в свою очередь, писали на дверях «Открыто для Кратетова доброго духа».

 

     Зенон Китийский.

Основателем стоицизма стал Зенон Китийский (334-262 гг. до н.э.), родом из греко-финикийского города Кития на Кипре. Он плыл из Финикии в Афины с грузом пурпура и потерпел кораблекрушение. Добравшись до Афин, — а было ему уже тридцать лет — он пришел в книжную лавку и, читая там книгу ксенофонтовых «Воспоминаний о Сократе», пришел в такой восторг, что спросил, где можно найти подобных людей. В это самое время мимо лавки проходил Кратет; продавец показал на него и сказал: «Вот за ним и ступай!». С тех пор он стал учеником Кратета, но по своему скромному характеру так и не смог усвоить кинического бесстыдства и эпатажности. Поэтому Зенон со временем покинул Кратета и примкнул к философам мегарской школы.

Сам став учителем, с учениками он беседовал в Расписной стое. Стоя, или иначе портик, представляет собой крытую колоннаду со стеной по одной из длинных сторон. Расписной стоя называлась потому, что была украшена картинами известных мастеров. По месту преподавания многочисленные последователи Зенона стали называться стоиками.

На фоне общего морального упадка этот суровый немногословный человек казался чудом. Он не нищенствовал, как киники, однако умел ограничивать себя самым необходимым, питался хлебом, медом и овощами. Афиняне оказывали Зенону великое уважение и по инициативе царя Македонии Антигона приняли такое постановление: «Поскольку Зенон Китийский, сын Мнасея, провел в этом городе много лет и, занимаясь философией, показал себя достойнейшим человеком во всех отношениях, призывал к добродетели и здравомыслию тех молодых людей, которые сходились к нему для поучения, обращал их ко всему наилучшему и в собственной жизни являл для всех пример согласия с учением, которое проповедовал, — постольку народ почел за благо Зенону Китайскому, сыну Мнасея, воздать хвалу и законным чином увенчать его золотым венком за добродетель и здравомыслие; а гробницу его поставить на Керамике за народный счет». На его родине в Китие статуя философа почиталась украшением города. Недаром Зенон говорил еще в первые годы своего пребывания в Афинах: «Вот каким счастливым плаванием обернулось для меня кораблекрушение!».

 

     Широкая популярность стоицизма.

Простая и понятная доктрина стоиков быстро завоевала популярность. Стоики отвергли идеализм и вернулись к материализму досократовской натурфилософии. Веря только в материальное, он считали таковым и Бога. По их убеждению, единое Божество одушевляет единый Космос. Его субстанция — это космический пламень, о котором некогда говорил Гераклит. Следуя Гераклиту, стоики называют Бога Логосом. У них впервые термин «логос» получает смысл универсального вселенского разума. Вселенную и людей ждет слияние с Божественным огнем, из которого они и вышли. Но это станет не концом истории, а началом нового мирового цикла, в котором все повторится вновь.

В своем этическом учении стоики опирались на разум, в силу которого верили беспредельно. Подобно Сократу, они считали, что для достижения добродетели достаточно осознать естественный порядок вещей. Следуй своей природе – и будешь счастлив. Порок, по мнению стоиков, есть не болезнь воли, а отклонение от разума. Настоящий стоик суров, трезв, ничего не страшится, спокойно переносит любые превратности жизни. И хотя идеал стоического мудреца, свободного от привязанностей и страстей, на практике оказался почти недостижим, все же стоицизм внес в общество свежую струю морального оздоровления. Последователи Зенона отличались просветленной благожелательностью, чистотой нравов, умеренностью, любовью к науке.

Стоическая философия пришлась по нраву римлянам, так как была очень близка их национальному духу. Старинные идеалы верности, доблести и самообладания в стоицизме обретали философский смысл. Для огромной империи как нельзя более кстати оказались также индивидуализм и космополитизм стоиков. Да-да, идея космополитизма была выработана стоиками, и в их среде родилась мысль, что все люди братья, ибо они — дети единого Бога. Еще большую популярность Стое придала реформа Посидония Апамейского (135-51 гг. до н.э.), который придал ей черты религии личного спасения. Посидоний ввел в стоицизм идеи Платона о живой и разумной Вселенной и бессмертии человеческой души. Дух человека родственен всемирному Логосу и лишь временно связан с телом. Эти идеи получили дальнейшее развитие в неоплатонизме, который интегрировал все великие философии древности.

Стоицизм оставался на Западе самой привлекательной и популярной системой взглядов вплоть до появления христианства. Цари и полководцы, рабы и сенаторы, ученые и поэты постоянно пополняли ряды приверженцев Стои. Самыми знаменитыми представителями римского стоицизма являются Сенека и император Марк Аврелий.

 

     Сенека.

Луций Анней Сенека (4-65 гг.) родился в Испании, но так как его отец мечтал о политической карьере для своих сыновей, семья переселилась в Рим. Тяжелая болезнь едва не довела молодого Сенеку до самоубийства, для излечения он на много лет уехал в Египет. По возвращении при императоре Калигуле Сенека получил первую государственную должность – квестора – и стал сенатором. Одно из его выступлений в сенате вызвала такую зависть Калигулы, что тот распорядился убить красноречивого оратора. Приказ остался невыполненным лишь потому, что императора уверили, будто Сенека очень слаб здоровьем и без того скоро умрет. В 41 году Сенека был обвинен в прелюбодеянии с опальной племянницей нового императора Клавдия, и от казни его спасло только заступничество самого Клавдия. Теперь Сенеке пришлось отправиться в ссылку на Корсику. В ссылке он до такой степени ощутил себя философом и гражданином мира, что собирался в случае помилования отправиться из Рима в Афины и заниматься одной лишь философией. Но этому намерению не суждено было сбыться.

В 48 г. новая супруга Клавдия добилась возвращения Сенеки из ссылки, выхлопотала для него высокую государственную должность и предложила ему стать наставником ее 10-летнего сына, будущего императора Нерона. После воцарения Нерона в 54 году, Сенека остается в числе ближайших советников молодого принцепса, и обращается к нему с трактатом «О милосердии», в котором рисует образ идеального государя. Благодаря влиянию Сенеки на несколько лет Рим забывает о кровопролитии. Нерон ценит своего учителя и осыпает его столь бесчисленными подарками, что неслыханное обогащение Сенеки начинает вызывать всеобщее нарекание.

Но со временем все отчетливее проявляется дурной характер Нерона, и постепенно император превращается в живое воплощение безнравственности и неудержимой агрессивности. Нахождение рядом с ним становится для Сенеки мучительным. В 62 году Сенека ходатайствует об отставке и хочет вернуть Нерону все полученные от него богатства. Хотя и не сразу, Нерон принимает отставку. Полтора десятилетия в гуще дворцовых интриг, бывшие тяжким испытанием для совести философа, завершились, и завершились безрезультатно и печально.

К тому же уход Сенеки в частную жизнь не обезопасил его. Сама личность философа была постоянным немым укором императору, так велик был контраст между двумя этими фигурами. И как только появилась возможность обвинить Сенеку в причастности к заговору, Нерон не упустил случая и приказал своему наставнику умереть.

Философ вскрыл себе вены вместе с женою, которую безуспешно пытался удержать от самоубийства. Стариковское тело его было истощено скудной пищей, кровь шла медленно, и он взрезал жилы еще и на голенях, под коленями. В последние мгновения жизни Сенека призвал писцов, чтобы они записали его последние мысли и наставления, высказанные с обычным красноречием.

 

     жизнь в согласии с природой – путь к добродетели.

С этическим учением стоиков мы познакомимся по книге Сенеки «Нравственные письма к Луцилию». Это его последнее произведение. Уже стоя на пороге смерти, в письмах к своему другу, прокуратору Сицилии, философ наставляет того на путь добродетельной жизни.

«Будем делать все, чтобы жить лучше, чем толпа, а не наперекор толпе, иначе мы отпугнем от себя и обратим в бегство тех, кого хотим исправить. Из страха, что придется подражать нам во всем, они не пожелают подражать нам ни в чем — только этого мы и добьемся. Первое, что обещает дать философия, — это умение жить среди людей, благожелательность и общительность; но несходство с людьми не позволит нам сдержать это обещание. Позаботимся же, чтобы то, чем мы хотим вызвать восхищение, не вызывало смеха и неприязни. Ведь у нас нет другой цели, как только жить в согласии с природой. Но противно природе изнурять свое тело, ненавидеть легко доступную опрятность, предпочитая ей нечистоплотность, избирать пищу не только дешевую, но и грубую и отвратительную. Только страсть к роскоши желает одного лишь изысканного, — но только безумие избегает недорогого и общеупотребительного. Философия требует умеренности — не пытки; а умеренность не должна быть непременно неопрятной. Велик тот человек, кто глиняной утварью пользуется как серебряной, но не менее велик и тот, кто серебряной пользуется как глиняной. Слаб духом тот, кому богатство не по силам.

Угождайте же телу лишь настолько, насколько нужно для поддержания его крепости, и такой образ жизни считайте единственно здоровым и целебным. Держите тело в строгости, чтобы оно не перестало повиноваться душе: пусть пища лишь утоляет голод, питье — жажду, пусть одежда защищает тело от холода, а жилище — от всего ему грозящего. А возведено ли жилище из дерна или из пестрого заморского камня, разницы нет: знайте, под соломенной кровлей человеку не хуже, чем под золотой. Презирайте все, что ненужный труд создает ради украшения или напоказ. Помните: ничто, кроме души, недостойно восхищения, а для великой души все меньше нее.

Если в жизни ты сообразуешься с природой, то никогда не будешь беден, а если с людским мнением, то никогда не будешь богат. Природа желает малого, людское мнение — бесконечно многого. Пусть ты накопишь столько же, сколько множество богачей, пусть фортуна увеличит твою казну свыше меры, отпущенной частному человеку, пусть она осыплет тебя золотом, оденет в пурпур, даст столько наслаждений и богатств, что ты покроешь землю мрамором и сможешь не только владеть своим добром, но и топтать его ногами. Пусть будут у тебя вдобавок и картины, и статуи, и все, что только создало искусство в угоду роскоши, — излишества лишь научат тебя желать еще большего. Естественные желания имеют предел, порожденные ложным мнением — не знают, на чем остановиться, ибо все ложное не имеет границ. Идя по дороге, придешь к цели, блуждание же бесконечно. Поэтому отойди подальше от всего суетного, и если, домогаясь чего-нибудь, ты захочешь узнать, естественно ли твое желание или слепо, взгляни, может ли оно где-нибудь остановиться. Если, зайдя далеко, ты заметишь, что идти до цели осталось еще больше, знай, что твое желание рождено не природой.

Только мудрому по душе то, что есть, глупость же постоянно страдает, гнушаясь тем, что имеет.

Одна лишь добродетель дает нам радость долговечную и надежную: все, что мешает ей, подобно облаку, которое проносится низко и не может одолеть дневной свет.

Не деньги сделают тебя равным богу: у бога ничего нет; не сделает ни молва, ни уменье показать себя, ни имя, известное всему народу: бог никому неведом, многие думают о нем дурно — и безнаказанно; не сделает толпа рабов, таскающих твои носилки по всем дорогам в городе и на чужбине: величайший и могущественнейший бог сам всем движет. Не сделает тебя блаженным ни сила, ни красота: и то и другое уступает старости. Нужно искать нечто такое, что не подпадает день ото дня все больше под власть, не знающую препятствий. Что же это? Душа, но душа непреклонная, благородная, высокая. Можно ли назвать ее иначе как богом, нашедшим приют в теле человека? Такая душа может оказаться и у римского всадника, и у вольноотпущенника, и у раба. Что такое римский всадник, вольноотпущенник, раб? Все это — имена, порожденные честолюбием или несправедливостью. Из тесного угла можно вознестись к небу, — только воспрянь

Тот радуется прелюбодеянью, на которое раззадорила его трудность дела; этот радуется обману и краже; и никто не разочаруется в злых делах, пока не разочаруется в их удаче. Все это происходит от дурной привычки. Можешь убедиться сам, что в душах, даже далеко зашедших во зле, остается ощущенье добра, и они не то что не ведают позора, но пренебрегают им: ведь все прячут свои грехи и, пусть даже все сойдет счастливо, пользуются плодами, а само дело скрывают. Только чистая совесть хочет выйти и встать на виду; злонравью и во тьме страшно. По-моему, остроумно сказал Эпикур: «Может случиться, что злодей скроется, но чтоб он был в этом уверен, быть не может». Злодеянья могут быть безнаказанны, но не безмятежны. Первое и наибольшее наказанье за грех — в самом грехе, и ни одно злодейство, пусть даже фортуна осыплет его своими дарами, пусть охраняет его и опекает, не бывает безнаказанным, так как кара за злодейство — в нем самом. Но и другие кары преследуют его и настигают: постоянный страх, боязнь всего, неверие в свою безопасность. Многих фортуна освободила от кары, но никого — от страха.

Старинное наставление называет три вещи, которых надо избегать: это — ненависть, зависть и презрение. А как этого добиться, научит только мудрость. Тут бывает трудно соблюсти меру: нужно опасаться, как бы, страшась зависти, не вызвать презрения, как бы, не желая, чтобы нас топтали, не дать повода думать, будто нас можно топтать. Многим пришлось бояться оттого, что их можно было бояться. Так что будем умеренны во всем: ведь так же вредно вызывать презренье, как и подозренье.

Мудрец не станет нарушать общепринятых обычаев и привлекать внимание народа невиданным образом жизни. – «Ну и что? Неужели будет в безопасности тот, кто следует этому правилу?» — За это я не могу тебе поручиться, как и за то, что человек умеренный всегда будет здоров; и все-таки умеренность приносит здоровье. Бывает, что корабль тонет в гавани; что же, по-твоему, может случиться в открытом море? Насколько ближе опасность к тому, чья предприимчивость неугомонна, если праздность не спасает от угроз? Бывает, гибнут и невиновные — кто спорит? — но виноватые — чаще. У бойца остается сноровка, даже если ему пробили доспехи. Кто мудр, тот во всем смотрит на замысел, а не на исход. Начало в нашей власти; что выйдет, решать фортуне.

Но вот другой вопрос, — как обращаться с людьми? Что нам делать? Какие давать наставленья? Чтобы щадили человеческую кровь? Какая это малость, — не вредить тем, кому должно приносить пользу! Великая, конечно, слава для человека — быть милосердным к другому человеку! Поучать ли нам, что тонущему надо протянуть руку, заблудившемуся — указать дорогу, с голодным — поделиться хлебом? Когда я кончу перечислять все, что следует делать и чего избегать? Ведь я могу преподать одно короткое правило о том, в чем человеческий долг: «Все, что ты видишь, в чем заключено и божественное и человеческое, — едино: мы — только члены огромного тела». Природа, из одного и того же нас сотворившая и к одному предназначившая, родила нас братьями. Она вложила в нас взаимную любовь, сделала нас общительными, она установила, что правильно и справедливо.

Чтобы никогда не бояться смерти, всегда думай о ней. Смерть или уничтожает нас, или выпускает на волю. У отпущенных, когда снято с них бремя, остается лучшее, у уничтоженных не остается ничего, ни хорошего, ни плохого — все отнято.

Как водяные часы делает пустыми не последняя капля, а вся вытекшая раньше вода, так и последний час, в который мы перестаем существовать, не составляет смерти, а лишь завершает ее: в этот час мы пришли к ней, а шли мы долго.

Ибо жизнь дана нам под условием смерти и сама есть лишь путь к ней. Поэтому глупо ее бояться: ведь известного мы заранее ждем, а страшимся лишь неведомого. Неизбежность же смерти равна для всех и непобедима.

Прикажем душе быть спокойной и без жалоб заплатим налог, причитающийся со смертных. Зима приносит стужу — приходится мерзнуть; лето возвращает тепло — приходится страдать от жары; неустойчивость погоды грозит здоровью — приходится хворать. Где-нибудь встретится нам зверь, где-нибудь — человек, опасней любого зверя. Одно отнимет вода, другое — огонь. Изменить такой порядок вещей мы не в силах, — зато в силах обрести величье духа, достойное мужа добра, и стойко переносить все превратности случая, не споря с природой. Плох солдат, который идет за полководцем со стоном. Покорных рок ведет, влечет строптивого.

Пусть рок найдет нас готовыми и не ведающими лени! Таков великий дух, вручивший себя богу. И, наоборот, ничтожен и лишен благородства тот, кто упирается, кто плохо думает о порядке вещей в мире и хотел бы лучше исправить богов, чем себя».

 

     Зло в незнании.

На заре человеческой цивилизации добро и зло различались довольно смутно, и вопроса о происхождении зла не существовало. Всем народам вообще, и грекам в частности, было свойственно ощущение рока и неизбежности, господствующих в мире. Зло воспринималось ими как данность, которой подвластны даже боги. Мир таков, какой он есть, и наличие в нем несчастий не является чем-то экстраординарным и непонятным.

По мере развития общества и усложнения его организации к человеку стали предъявляться все более высокие моральные требования. Тогда впервые встала проблема происхождения зла в форме этического вопроса — почему человек поступает дурно, почему он более склонен к пороку, чем к добродетели? Именно над этим вопросом размышляет и Сенека, которого удручает безнравственность человека.

«Подумай, сколько вокруг тебя зла; взгляни, — нет такого нечестья, которому нельзя сыскать примера; гнусность заходит с каждым днем все дальше, безобразия творятся и в государстве, и в каждом доме; и ты поймешь, что мы многого достигли, не значась в числе худших.

Где бы ты ни скрылся, вокруг будет шуметь человеческое зло.

Порок не в том, что вокруг нас, а в нашей душе.

Мы падки на все скверное, потому что тут непременно найдутся и вожатый и спутник, да и без вожатого, без спутника дело пойдет: дорога к порокам ведет не под уклон, а под откос.

В человеке несовершенном пребывает некая сила зла; душа у него подвижна, сохранившееся в ней зло гонит ее, и, гонимая, она отдаляется от блага».

Предпочитать зло добру человека побуждает недостаточное знание. «Что же есть благо? Знание. Что есть зло? Незнание. Кто умен и искусен, тот, смотря по обстоятельствам, одно отвергнет, другое выберет». Для достижения добродетели нужно прежде всего знать, что есть добро, а что зло. Мудрец определяет благо и зло не по мерке толпы. Богатство, могущество, красота, почести, царская власть вовсе не обязательно будут добром, так же как смерть, старость, нездоровье, страдание, бедность сами по себе не являются злом. Кусок железа сам по себе не горяч и не холоден, но в кузнечной печи он раскаляется, в воде остывает. Все, что с нами происходит, становится честным благодаря тому, что честно само по себе, то есть благодаря добродетели и душе, презирающей все внешнее: «Где обиталище высшего блага? В чистой и незапятнанной душе, способной принять в себя Бога! Что такое зло? То, что не дает душе ни величья, ни уверенности, ни безмятежности, а, напротив, делает ее наглой, спесивой и надменной».

Подобные взгляды характерны для этики со времени Сократа и Платона. Сократ придавал первостепенное значение знанию, Платон считал целью человеческой жизни уподобление Богу, что значило стать разумно справедливым и разумно благочестивым. И все же в рассуждениях Сенеки заметно влияние новых веяний. Особенно в его уверенности в том, что зло по отношению к добру вторично. Боги и мир справедливы, и высшая справедливость заключается в том, что «никакое злодеяние не останется безнаказанным». Во Вселенной господствует не тирания темных и злых сил, но божественная Правда.

Человек всегда наделял богов теми качествами, которые считал ценными. Поэтому по мере возвышения нравственных требований, предъявляемых к человеку, все более нравственными становились и боги. Наконец, широко распространилась вера во всемогущего и всеблагого Бога. Для новой веры существование зла стало острой и мучительной метафизической проблемой, ибо совершено непонятно, почему добрый и любящий Бог допускает страдание созданных им тварей. Первая попытка теодицеи – оправдания Бога – была предпринята гностиками, вся сложная и оригинальная система которых в первую очередь нацелена на разрешение данной коллизии.

<- Часть 1. Глава 8 Глава 2 ->

 

Понравилась статья? Поделись с друзьями.

Оставить комментарий

+ 83 = 92