Занимательная философия

<- Глава 2 Глава 4 ->

Часть 2. Происхождение зла

 

    Глава 3. Плотин 

 

      Основоположник неоплатонизма.

 

Плотин (205-270) является одним из основателей неоплатонизма. Неоплатонизм можно назвать высшим достижением античной мысли. Плотин говорил, что его собственные взгляды не являются ни новыми, ни современными, а представляют собой объяснения более ранних теорий. Он прямо ставил своей задачей обобщить все предыдущие философские системы Греции и Рима, что на самом деле требовало их весьма серьезного переосмысления. Даже учение Платона, который был для Плотина высшим авторитетом, и каждое слово которого было почти свято, в действительности очень сильно переработано. Все, что у Платона только намечено, дано фрагментарно и отрывочно, у Плотина складывается в целостную стройную систему. Из всех остальных влияний следует особо отметить влияние Аристотеля, некоторые важные идеи которого оказались гармонично сплавлены с платонизмом.

По свидетельству своего ученика Порфирия, Плотин, казалось, всегда испытывал стыд от того, что жил в телесном облике, и из-за такого своего настроения всегда избегал рассказывать и о происхождении своем, и о родителях, и о родине. По этой причине ему даже противно было позировать живописцу или скульптору. Однажды он отказал художнику, который просил его о портрете, сказав: «Разве мало тебе этого подобия, в которое одела меня природа, что ты еще хочешь сделать подобие подобия и оставить его на долгие годы, словно в нем есть на что глядеть?». Ни месяца, ни дня своего рождения он никому не называл, не считая нужным отмечать этот день, а между тем дни рождения Сократа и Платона он отмечал и жертвами, и угощением для учеников.

К философии он обратился на двадцать восьмом году и был направлен к самым видным александрийским ученым, но ушел с их уроков со стыдом и печалью, как сам потом рассказывал о своих чувствах одному из друзей. Друг понял, чего ему хотелось, и послал его к Аммонию, у которого Плотин еще не бывал; побывав у Аммония и послушав его, Плотин сказал другу: «Вот кого я искал!».

Аммоний Саккас (172-242) происходил из бедной христианской семьи, и в молодые годы работал грузчиком в александрийском порту. Знакомство с греческой философией привело его к отказу от христианства. Весьма вероятно, у Аммония обучался и Ориген Александрийский (182-251), создатель христианской догматики и отец церковной науки. Саккас осуществил синтез идей Платона о нематериальной душе и Аристотеля о чистом космическом уме-перводвигателе и его самосозерцании, что и является одним из основных положений неоплатонизма. Можно сказать, что Саккас создал неоплатонизм, Плотин записал его учение, а Порфирий обнародовал. В философии Аммония заметен мистический элемент. Во-первых, он имел прозвище Теодидактос — «наученный Богом», во-вторых, после его смерти ученики заключили уговор никому не раскрывать тех учений Аммония, которые тот поведал им в сокровенных беседах. По всей видимости, именно Аммоний нашел способ достигать состояния мистического просветления и смог передать этот опыт, о котором речь еще будет далее, своим ученикам.

Со дня знакомства Плотин уже не отлучался от Аммония и достиг в философии таких успехов, что захотел познакомиться и с тем, чем занимаются у персов, и с тем, в чем преуспели индийцы. Поэтому, когда император Гордиан предпринял поход на Персию, он записался в войско и пошел вместе с ним. Было ему тридцать девять лет, а при Аммонии он провел в учении полных одиннадцать лет. Гордиан погиб в Месопотамии, а Плотин едва спасся и укрылся в Антиохии; и оттуда, уже сорока лет от роду, в 243 году приехал в Рим.

Здесь он открыл собственную школу. Соблюдая уговор о неразглашении, Плотин долго ничего не хотел записывать, а услышанное от Аммония вставлял лишь в устные беседы. Записывать свое учение он начал уже в преклонном возрасте. Продумав про себя свое рассуждение от начала и до конца, он тотчас записывал продуманное и так излагал все, что сложилось у него в уме, словно списывал готовое из книги. Даже во время беседы, ведя разговор, он не отрывался от своих рассуждений: произнося все, что нужно было для разговора, он в то же время неослабно вперял мысль в предмет своего рассмотрения. А когда собеседник отходил от него, Плотин не перечитывал написанного, ибо был слишком слаб глазами, а принимался прямо продолжать с того же места, словно и не отрывался ни на миг ни для какого разговора. Так умел он беседовать одновременно и сам с собою и с другими, и беседы с самим собою не прекращал он никогда, разве что во сне; впрочем, и сон отгонял он от себя, и пищею довольствовался самой малой, воздерживаясь порою даже от хлеба, довольствуясь единою лишь сосредоточенностью ума.

Ум Плотина в беседе обнаруживался ярче всего: лицо его словно освещалось, на него было приятно смотреть, и сам он смотрел вокруг с любовью в очах, а лицо его, покрывавшееся легким потом, сияло добротой и выражало в споре внимание и бодрость.

Был Плотин добр и легко доступен всем, кто хоть сколько-нибудь был с ним близок. Поэтому-то, проживши в Риме целых двадцать шесть лет и бывая посредником в очень многих ссорах, он ни в едином из граждан не нажил себе врага. Среди придворных философов был некий Олимпий Александрийский, недавний ученик Аммония, желавший быть первым и потому не любивший Плотина; в своих нападках он даже уверял, что Плотин занимается магией и сводит звезды с неба. Он замыслил покушение на Плотина, но покушение это обратилось против него же; почувствовав это, он признался друзьям, что в душе Плотина великая сила: кто на него злоумышляет, на тех он умеет обращать собственные их злоумышления. Испытав не раз такие неприятности, когда ему самому приходилось хуже, чем Плотину, Олимпий наконец отступился от него.

И точно, по самой природе своей Плотин был выше других. Однажды в Рим приехал один египетский жрец, и кто-то из друзей познакомил его с Плотином. Желая показать ему свое искусство, жрец пригласил его в храм, чтобы вызвать его демона-хранителя, и Плотин легко согласился. Заклятие демона было устроено в храме Исиды — по словам египтянина, это было единственное чистое место в Риме; и когда демон был вызван и предстал перед глазами, то оказалось, что он не из породы демонов, а из породы богов. Увидевши это, египтянин воскликнул: «Счастлив ты! Хранитель твой — бог, а не демон низшей породы!» — и тотчас запретил и о чем-либо спрашивать этого бога, и даже смотреть на него. Понятно, что, имея хранителем столь божественного духа, Плотин и сам проводил немало времени, созерцая его своим божественным взором. Поэтому он и книгу написал о присущих людям демонах, где пытается указать причины различий между нашими хранителями.

Распознавать людской нрав умел он с замечательным искусством. Однажды у одной вдовы, которая с детьми жила у него в доме, пропало дорогое ожерелье. Плотин, созвавши всех рабов и всмотревшись в каждого, показал на одного и сказал: «Вот кто украл!» Под розгами тот поначалу отпирался, но потом во всем признался и принес украденное. О каждом из детей, которые при нем жили, Плотин заранее предсказывал, какой человек из него получится.

В большом почете он был и у императора Галлиена и у супруги его Салонины. Благосклонностью их он хотел воспользоваться для строительства города философов. В 265 г. Плотин попросил императора восстановить в Кампании один разрушенный город и подарить ему окрестную землю, чтобы жить в городе со своими учениками по законам Платона. План этот не был реализован только из-за зависти некоторых императорских советников.

 

    Единое, Ум и Душа — три ипостаси божественного.

Сотворение мироздания в неоплатонизме выглядит следующим образом. Первоединое или Благо рождает ноуменальный мир эйдосов, именуемый Умом. От Ума рождается Душа, которая в свою очередь создает наш чувственный мир, отражая эйдосы в бескачественной материи. Благо, Ум и Душа представляют собой три ипостаси божественного, всеобъемлющий мир истинно-сущего. Мир же видимый и чувственный есть лишь его образ и подобие. Процесс происхождения вещей идет по нисходящей линии, каждое вновь произведенное бытие менее совершенно по сравнению с тем бытием, от которого оно произошло. Могучая творческая потенция, присущая высшим началам и подвигающая их на творение других, более низких планов бытия, ослабевает по мере нисхождения, так что природа, наиболее удаленная от Блага, уже лишена способности что-либо порождать. Она способна проявлять лишь кажущуюся активность внутри очерченных ей границ. Природа не очень и интересует Плотина, основной предмет его внимания — божественные сущности, к описанию которых мы и переходим.

«Верховное начало есть, собственно говоря, неизреченное, невыразимое, всякое наименование, взятое отсюда, неприложимо к нему, так как выражает всегда не то, что оно есть, а то, что оно не есть. Оно само не мыслит, и нами не может быть познано посредством мышления. Мы можем возвыситься и приблизиться к нему своей мыслью по крайней мере настолько, чтобы говорить о нем нечто, не выражая его самого, чтобы скорее отрицать в нем то, что оно не есть, чем утверждать, то, что оно есть. Ведь и само имя «Единое» означает только то, что мы отрицаем в нем множественность. В своих сомнениях, похожих на родовые боли, не умея надлежащим образом выразить это Первоначало, мы все-таки говорим о нем, неизреченном, и даем ему то или другое имя, чтобы обозначить его, как можем.

Оно есть совершенное и абсолютное единство. Благо не испытывает нужды ни в чем и является абсолютно самодостаточным. И определяя его как «Благо», не следует далее прибавлять к этому ничего, поскольку никакое определение не сделает его полнее, чем оно есть, но, наоборот, может как бы дать понять, что ему чего-то недостает. Не нужно даже говорить, что в нем есть разум, ибо это сразу же внесет в него двойственность и разделение на собственно Благо и мыслящий Ум. Если бы это существо не было совершенно простым, чуждым всякого соединения и смешения, если бы не было единым в истинном, абсолютном смысле слова, тогда оно и не было бы Началом, между тем как при своей абсолютной простоте оно есть абсолютно самобытное, самодовлеющее, а по отношению ко всему прочему — первое.

Разве можно допустить, чтобы Первоединое, будучи совершеннейшим существом и вместе с тем первым и высочайшим Благом, оставалось заключенным в самом себе, будто или зависть мешает ему допустить участие в своем бытии чему-либо другому, или оно бессильно произвести — оно-то, сила и мощь всего прочего! Разве можно допустить, что от обладающего высочайшим совершенством существа ничто не рождается? Конечно, нет, конечно, рождается, притом рождается то, что после него есть наиболее совершенное, и такое самое совершенное после него существо есть второе начало — Ум, который отличается тем, что созерцает Первоединого и нуждается в нем — только в нем одном, между тем как тот не нуждается ни в ком.

Итак, Первоединое производит вторую субстанцию, само оставаясь без движения, то есть, не будучи понуждаемо к этому никаким чувством, никаким волевым актом, вообще никаким изменением. Но как можно представить это рождение Ума от столь неподвижной, неизменной причины? Ум, рождающийся от Первоединого, подобен как бы истекающему от него свету, в то время как сам источник от этого нисколько не изменяется и остается в покое.

Ум — мир чистых сущностей. Он содержит их в себе не как в каком-либо месте пространства, но так, как и сам существует, он с ними — един. Умопостигаемый, первичный космос есть мир Ума и его эйдосов, пребывающих в нем неразделимо, так что Ум представляет собой безусловное единство, проявляющееся во множестве, но проявляющееся таким образом, что в каждом пункте этого множества он пребывает целокупно. Творя все новые и новые эйдосы, он нисколько не изменяется, ибо, творя не во времени, но в вечности, являет собою совершенство, которому попросту незачем изменяться.

Ум этот объемлет и содержит в себе все бессмертные сущности: всяческий разум, всяческое божество, всяческую душу, и все это в нем вечно и неизменно. Да и почему бы Ум стал изменяться, когда он всесовершенен? Куда и зачем он стал бы удаляться, когда он имеет все в самом себе? Зачем он стал бы искать какого-либо приращения, когда сам обладает всей полнотой совершенства? Такое полнейшее совершенство его проистекает из того, что он содержит в себе лишь одно всесовершенное и ничего несовершенного, и притом ничего такого, что не было бы его собственной мыслью; мыслит же он то или другое вовсе не потому, что хочет это, доселе неизвестное, познать, но потому, что все в себе же всегда имеет. Он сам есть истинная вечность, тогда как время, этот движущийся образ вечности, начинается лишь за пределами Ума — в области Души.

Законы природы приводят Ум к его крайнему пределу — к Душе, на которую возлагается творение всех последующих стадий бытия до тех пор, пока она не возвратится к своим истокам. Подобным образом действует и Душа: ее следующий, более низший акт — творение космоса, более же высший — созерцание истинно-сущего в Уме.

Первое, что узрела Душа перед собой, был образ божественной красоты, открывшейся ей в Уме; и она, возрадовавшись, устремилась к нему, как к своему благу, ибо то, что она увидела, было столь прекрасным, что созерцание не могло не породить стремления. И вот, находясь в экстазе, напряженно всматриваясь в предмет своей любви, Душа даёт начало потомству, подобающему ей и её виденью. Под влиянием своих собственных энергий и склонности привносить порядок в те области бытия, что лежат ниже её, Душа добровольно проникает в дольние сферы.

Мировая, универсальная Душа произвела, вдохнув в них жизнь, все живые существа — и тех животных, которых кормит земля, и тех, которые живут в воздухе или в море, она же произвела божественные звезды и солнце, да и всю красоту форм необъятного неба, она же установила и поддерживает во всем закономерный порядок. Душа отдает себя пространственным телам, сколь бы большими они ни были, оживляя их и все мироздание в целом. Целое представляет собой абсолютно полноценный Живой Организм, каждый член которого порождает все, что высоко и благородно в той степени, в какой в нем содержится Высшее.

Мировая Душа не содержится в мире, напротив — она содержит в себе мир, потому что подлинное место Души есть не тело, а Ум. Таким образом, выходит, что тело мира содержится в Душе, Душа — в Уме, а сам Ум — в ином, еще более высоком начале — самом высшем.

Итак, порядок мироздания таков. Первое начало есть Единое или Благо. За ним следует первый мыслящий принцип — Ум, третье же начало — мировая Душа. Меньшее число первичных субстанций умалило бы умный космос, большее было бы излишним.

Между Первоединым и Умом нет ничего разделяющего, точно так же, как нет ничего разделяющего между Умом и Душой. Это связано с тем, что всякое рожденное существо дышит любовью к родившему и стремится к единению с ним. А когда, вдобавок к этому, родивший обладает высочайшей степенью всякого совершенства, тогда рожденному естественно быть с ним всегда в таком тесном внутреннем единении, при котором может идти речь только об их различии, но никак не о разделении. Единое, Ум и Душа – это разные ипостаси Божественного».

Как видим, неоплатонизм предлагает христианству почти в готовом виде учение о святой Троице. Во всяком случае, воззрения Оригена по сути отличаются от плотиновских только тем, что в божественные ипостаси он вводит личностное начало. Правда, в дальнейшем христианское богословие отвергло неравенство божественных ипостасей, и субординационизм был признан ересью. В христианстве утвердился догмат о единосущии и равенстве ипостасей святой Троицы.

Вопрос об отношении и взаимодействии эйдосов и материи разработан Плотином в направлении аристотелевского учения о форме.

«Эйдосы логически возникают в недрах Ума, а так как они рождаются не в процессе непрерывного становления, присущего чувственному миру, а в порядке вневременного бытия мира сверхчувственного, то эйдосы нужно признать вечными.

На наш взгляд, природа вещей вовсе не так устроена, чтобы особо находились эйдосы и особо, вдали от них, находилась материя, в которую потом откуда-то свыше нисходит осияние. Такое представление, на наш взгляд, лишено всякого смысла, ибо какой тут могут иметь смысл такие представления, как «особо», «отдельно», «вдали»? А о том уже и говорить нечего, что при таком представлении участие в эйдосах всего телесного представляло бы нечто самое неудободостижимое и неудобовыразимое.

Идея вовсе не так отражается в материи, как телесный предмет в воде, напротив, материя отовсюду окружает идею, примыкает к ней, не касаясь ее как внешней вещи, и при такой близости, без посредства чего-либо третьего, воспринимает от идеи столько, сколько способна воспринять, между тем как идея при этом вовсе не распространяется по всей материи и не носится над ней, но не перестает пребывать в самой себе.

Так как эйдос неделим, то он ни малейшей своей части не отдает материи, но, несмотря на свое нераздельное единство, способен отпечатлевать свою форму в том, что само по себе чуждо его единства и представляет чистую разделённость, то есть в материи, и становиться присущим сразу всей вселенной не так, что одной своей частью формирует одну ее часть, другой — другую, но сам, будучи целым, формирует сразу все и каждое порознь».

 

    Все индивидуальные души – одна душа.

А теперь мы подошли к самой интересной части неоплатонизма – учению о Мировой душе и ее отражении в мироздании и в отдельных существах. Но обратимся лучше к оригинальному тексту.

«Будучи как бы беременной теми прекрасными образами, которые она созерцала в Уме, Душа отображает их в чувственном мире, созидая и творя на всем его необозримом пространстве. Она повсеместно присутствует в Целом; на всём его пространстве она существует во всём, что живёт хотя бы растительной жизнью. При этом она отчасти управляет всем мирозданием в целом, отчасти же, желая управлять и единичным, внутренне обособляясь, рождается в телах.

Так как тело предрасположено участвовать в Душе, то оно и воспринимает от неё то, к чему предрасположено. Предрасположено же оно иметь свою особую индивидуальную душу, и вот почему оно не имеет в себе Души универсальной. Вот почему растения и животные, стоящие ниже человека, имеют от Души лишь столько, сколько смогли воспринять, подобно тому, как, когда выговаривается слово, один воспринимает только его звук, а другой, кроме того, понимает его смысл и значение.

Прежде чем появились тела, были уже и многие души — и единая мировая Душа, и души индивидуальные.

Своею лучшей, разумной частью они остаются в области мировой Души, где нет ни печалей, ни забот. Вместе с ней правят они в небесных сферах, не сходя со своих царственных престолов. Однако затем на смену этому приходит момент ниспадения, в результате которого души становятся раздельными и самостоятельными. Томясь в одиночестве, вдали друг от друга, они ищут свой особый путь в жизни. Такое состояние может длиться долго; душа, покинув целостность, разделилась; ее сознание уже не божественно — это уже одинокое, истощенное, озабоченное создание, пребывающее в разладе с самим собой. Будучи, таким образом, отделённой от целого, она ищет себе прибежище в индивидуальности. Для этого она покидает всё остальное, проникаясь заботой только об этой одной, выбранной ею части. Так завершается её исход из всеобщего и начинается управление частным. Теперь же, когда она как бы поймана этим миром и ей навязаны узы, она начинает стремиться наружу того, во что она попала, в чьи глубины она все более и более погружалась.

Души, освобождённые от оков телесного, пребывают в высшем. Однако, по истечении некоторого времени, они выходят за пределы природы Ума, тем самым делая неизбежным свое новое воплощение. Это происходит потому, что, восходя к высшему, души берут с собой и ту свою часть, которая мечтает о земной жизни. Эту часть можно назвать душой, «разделённой в телах», поскольку именно она проникает в тела и, разделяясь в них, становится множественной.

Когда душа отделяется от тела, она теряет свою индивидуальность и обособленность; напротив, когда душа выделяется из универсальной Души, сосредоточив свою энергию в определенном теле, то становится индивидуальной; однако же, перестав таким образом быть универсальной, она все же остается универсальной потенциально, ибо когда покинет тело, то станет универсальной актуально, а индивидуальность ее тогда станет лишь потенциальной.

Что же касается тех душ, которые пали столь низко, что стали душами животных, то и они бессмертны, ибо также происходят от само-живущей сущности, порождая жизнь в своих телах. То же мы можем сказать и о душах растений, поскольку и они — из того же источника: живые, бестелесные и неделимые сущности.

Всегда освещённая тем неиссякаемым светом, что исходит от Первоединого, мировая Душа наделяет им множество более поздних сущностей, наполняя их тем самым той полнотою жизни и разума, которую каждая из них способна воспринять. Однако из этого вовсе не следует, что существует несколько Душ — речь может идти лишь о различных уровнях энергий одной мировой Души. И хотя Душа одна, но оказывается во многих телах, как бы одаряя их своими образами. Это подобно тому, как одно и то же лицо бывает отражено во многих зеркалах, причем зеркалах разного качества и расположенных по-разному.

Так или иначе, но Душа — едина. Присутствуя во всех частных душах, как бы погружаясь во все, она не утрачивает своей цельности подобно тому, как целостно и едино семя, дающее начало разным частям организма, в материальном смысле разделенным, но не имеющим значения вне единого целого. Одна душа является источником всех других душ; эти другие души, сколько бы их ни находилось в этой душе, являются одновременно и разделёнными, и неделимыми.

Всеобщая Душа всегда находится наверху, потому что по сути своей не имеет ничего общего со снисхождением, или нижним миром, или с чем-либо, направленным к нашей сфере; другие души становятся нашими (становятся «неполными», индивидуальными в нас), поскольку им выпал жребий обитать в нашей сфере, и потому что они заботятся о вещи (теле), которая в этом нуждается.

Каждая душа ни на мгновение не перестает быть индивидуумом, и в то же время все вместе они являются одним существом. Все души похожи друг на друга и полноценны; совершенно ясно, что душу нельзя делить так, как делят измеряемые цифрами величины.

Нам могут задать вопрос: каким образом и почему Всеобщая Душа породила Космос, в то время как конкретные души всего лишь управляют некоторой его частью?

Но нас же не удивляет, что люди, обладающие абсолютно одинаковыми знаниями, облечены совершенно разной властью. Всякая душа потенциально содержит в себе все разумные аспекты мировой Души, но уровни их актуальности и приоритетов различны в разных индивидах. Души достигают разного уровня реализации и совершенства, а иначе быть и не может.

Речь идет о возможностях: суть в том, что возможности души безграничны; она безгранична в том смысле, в каком безграничен Высший Бог, который, также не ведает никаких пределов. Это значит, что у индивидуального существа или у ряда душ, также, как и у Бога, нет никаких внешних границ; наоборот, каждое существо обладает способностью стать тем, чем хочет; и мы не должны воображать, что оно развивается из самого себя; просто дело в том, что элемент внутри него, который может войти в тело, обладает способностью немедленно проецироваться во всех направлениях.

Душа, по природе своей, вещь безграничная, и может мгновенно охватить все тело Целого; размеры Вселенной идентичны размерам души; и если бы Вселенной не существовало, то размеры души были бы точно такими же; она вечно является тем, чем является. Вселенная расширяется лишь до тех пределов, в каких существует Душа, и процесс истечения от Супраментального происходит до тех пор, пока Душа может скреплять ее в единое целое».

 

    Призрак массы.

Как уже отмечалось, Плотин не считает ноуменальный мир миром чистых форм. В нем также есть материя, неизменная и сама являющаяся просветленной сущностью. Полной противоположностью ей является материя чувственного мира, представления о которой Плотина очень интересны. Из того, что творческое мировое начало необходимо предшествует материи, следует, что материя эта полностью бескачественна и бесформенна. Какой смысл допускать существование в материи зачаточных форм, среди которых Уму пришлось бы производить в высшей степени затруднительный выбор, тогда как при наличности бескачественной материи, он может сделать всю ее сразу объектом своей формирующей и определяющей деятельности.

«Материя не может состоять из частей, а должна обладать абсолютной простотой и единством. Мы не только не можем наделить ее световыми или температурными свойствами, но также и весом, плотностью, вообще какой бы то ни было формой, а, значит, и величиной. При своей всесторонней податливости она приобретает качественное многообразие и в процессе становления приобретает природу массы.

Субстрат, воспринимающий форму, не должен по природе своей быть массой, но вместе с тем нужно, чтобы он, при самом своем возникновении, заключал в потенции как массу, так и остальные качественные определения, обладал бы отражением массы, своего рода предрасположенностью к тому, чтобы сделаться массой, иначе говоря, это должна быть пустая форма. Вот почему некоторые философы считали материю началом, тождественным с пустотой. Я же говорю, что материя — это призрак массы».

То есть та материя, которую мы воспринимаем своими чувствами, это уже материя, приобретшая форму. Самая маленькая элементарная частица уже имеет форму, истинный же субстрат материального мира недоступен для наших чувств и его существование носит неопределенный характер. Слово «быть» к материи прилагается лишь в переносном смысле, правильнее было бы говорить, что она — небытие. Материя не обладает ни одним из свойств и может быть постигнута только представлением. При этом Плотин не видит препятствий тому, чтобы материя обладала некоторым характерным строением, представляющим ее существенное отличие от других предметов и являющимся как бы отрицанием их положительных свойств.

Отметим, что характеристика материи как призрака массы заставляет вспомнить о квантовой теории поля, которая обходится без понятия массы, оперируя только векторами. Но сейчас для нас важно то, что в свойствах материи, в ее несовершенстве, Плотин видит причину зла.

 

    Материя – абсолютное зло

В иудаизме и христианстве мир творится Богом из ничего, поэтому никакой дуализм невозможен. По мере распространения библейских религий в Римской империи, строгий монизм начал оказывать влияние и на философию, но Плотин еще сохраняет традиционный для древнегреческой философии дуализм. На вопрос о том, является ли материя вечной и несотворенной, он дает положительный ответ. А с дуалистических позиций существование зла легче поддается объяснению, ответственность за несовершенство мира, за зло и страдания можно возложить на материю.

«Разве можно представить себе зло в качестве эйдоса, когда очевидно, что оно есть полное отсутствие какого бы то ни было блага. Если зло и существует, то существует оно лишь в царстве небытия, как некий вид не-сущего. Зло существует по необходимости — необходимо должно быть нечто, противоположное благу.

Для того, чтобы зло могло проникать в другие вещи, оно должно было как-то существовать уже прежде этих вещей, пускай даже и как не-сущее. Если есть зло, присоединившееся в качестве свойства к чему-то иному, то должно быть и абсолютное зло.

Но что же это — абсолютное зло? Это субстанция, лежащая ниже всех образов, видов и форм, мер и пределов, не имеющая в себе ничего благого, но лишь получающая порядок и вид извне, относящаяся к сущим вещам, как жалкое подобие к прообразу, она-то и есть сущность зла — если только у зла может быть вообще какая-нибудь сущность. И вот эту-то субстанцию, известную под словом «материя», отыскивает наш разум и указывает на неё, как на первое зло, зло само по себе.

То, что не обладает решительно ничем, что прозябает в нужде или, вернее, есть само воплощенная нужда, то неизбежно относится к категории зла. Ибо здесь мы имеем не только недостаток богатства или отсутствие силы, здесь не хватает всего: гения, ума, добродетели, красоты, образа, формы, качества. Как при таких условиях материя может не быть крайним злом, безобразием, мерзостью?

В самом деле, эйдосы, заключенные в материю, не тождественны тем, какими они были сами по себе: они уже суть материализовавшаяся Душа, они испорчены материей и смешаны с ее природой. Но, возразят нам, привходящий эйдос должен был бы подчинить себе материю. Да, но сложность заключается в том, что тот принцип, который мог бы подчинить материю, должен, дабы сохранить свою чистоту, всячески ее избегать.

Материя становится хозяйкой всего, что попадает в неё; она портит его и разрушает, вкладывая в него свою собственную противоположную природу; противоположную не в том смысле, что к горячему она привносит холодное, но к виду горячего она привносит свою безвидность, и ко всякой форме – свою бесформенность, и избыток и недостаток свой – к соразмерному.

Таким образом, тот разлад и взаимное истребление, которые мы наблюдаем в нашем мире, неизбежны, ибо все, живущее телесно, суть вторично: их истинное бытие там, в мире горнем, здесь же они — лишь отпечатки, следы божественных эйдосов, пролившиеся и растянувшиеся по всей громаде протяженной материи.

Нет смысла упрекать наш мир за то, что он не является наипрекраснейшим и наилучшим из всех миров, не следует также винить в этом и причину, породившую его, поскольку этот мир не есть результат некоего предваряющего планирования и расчета, но — следствие необходимости реализации творческих потенций высших сущностей. Просто их энергии столь велики и изобильны, что самый акт творения не требует с их стороны даже желания творить. А так как в целом мир — прекрасен, то не стоит бранить целое из-за несовершенства отдельных его частей. Наша Вселенная — это чудо силы и мудрости, и все в ней движется по гладкой дороге в соответствии с законом, действия которого никому не избежать».

В материальном мире неизбежны боль и страдания. Это в духовном мире царит вечная гармония, а в нашем мире нет ничего постоянного, и ничто не может не подвергнуться хоть каким-то видоизменениям. А где есть рождение, там будет и смерть, рост требует чего-то, что находится извне, любая вещь, следуя по тропе своей природы, вырывает у другой вещи то, что ей нужно. Но высшие силы вносят гармонию в эту непрерывную борьбу, и все происходящее во Вселенной можно уподобить единой хореографической постановке. Все подчинено единой цели, все руководится принципами Ума и направлено ко всеобщему благу. Таков взгляд Плотина на зло.

<- Глава 2 Глава 4 ->

 

Понравилась статья? Поделись с друзьями.

Оставить комментарий

3 + 5 =