Занимательная философия

<- Глава 5 Часть 3. Глава 1 ->

Часть 2. Происхождение зла

 

    Глава 6. Бертран Рассел 

 

      Я хотел сделать мир счастливее

 

Бертран Рассел родился в 1872 г. в английской аристократической семье, принадлежащей к самому высшему обществу. Его дед Джон Рассел в течение восьми лет возглавлял кабинет министров. В 1894 г. Рассел закончил Тринити-колледж Кембриджского университета и получил назначение дипломатическим представителем Великобритании сначала в Париже, потом в Берлине. В Берлине он сошелся с известными социалистами Либкнехтом и Бебелем, проникся идеями социалистического движения и вскоре выпустил в свет свою первую книгу «Германская социал-демократия».

По возвращении на родину в 1896 году Рассел получил приглашение читать лекции в Лондонской школе экономики, в том же году защитил докторскую диссертацию по геометрии, в 1908 г. его приняли в Королевское научное общество. Написанная в 1913 г. в соавторстве с Уайтхедом книга «Принципы математики» принесла ему международное признание. Рассел считается одним из наиболее влиятельных логиков XX века.

Первая мировая война стала для Рассела огромным эмоциональным потрясением. Занимая активную пацифистскую позицию, Рассел выступал на многочисленных антивоенных митингах, за что в 1916 г. был оштрафован на 100 фунтов стерлингов и лишен права преподавания в Тринити-колледже. У него конфисковали библиотеку, не позволили поехать в США для чтения лекций, а в 1918 г. он попал на полгода в тюрьму. Но больше всего Рассел расстраивался из-за ссор с друзьями, для которых в условиях военной угрозы пацифизм был неприемлем.

Благодаря участию в антивоенном движении, Рассел неожиданно для самого себя стал героем левых сил. После провозглашения Советской власти в России Рассел в 1918 году писал, что это событие даёт надежду на будущее процветание во всем мире, и даже признавал, что большевики его восхищают. В мае 1920 года Рассел в составе лейбористской делегации на месяц отправился в Советскую республику. В Кремле он более часа беседовал с Лениным, встречался с Троцким, Горьким и Блоком, прочёл лекцию в Петроградском математическом обществе. Увидев советскую действительность, Рассел разочаровался в большевиках. В вышедшей после поездки книге «Практика и теория большевизма» он пишет: «Я верю, что коммунизм необходим миру. Я приехал в Россию коммунистом, но общение с теми, у кого нет сомнений, тысячекратно усилило мои собственные сомнения — не в самом коммунизме, но в разумности столь безрассудной приверженности символу веры, что ради него люди готовы множить без конца невзгоды, страдания, нищету… Тот, кто, подобно мне, считает свободный интеллект главным двигателем человеческого прогресса, не может не противостоять большевизму столь же фундаментально, как и римско-католической церкви».

Для пояснения последних слов необходимо сделать небольшое отступление. Род Расселов всегда отличался свободомыслием, и его неприязнь к церкви имела давнюю историю. Прапрадед Рассела лишился графского титула и подвергся остракизму в свете после того, как измерив толщину слоя лавы на склонах Этны, пришёл к заключению, что мир значительно древнее, чем это следует из Библии. Религию Рассел считал главным препятствием на пути к тому, чтобы обеспечить каждому человеку сносное существование. Вот некоторые из большого перечня его претензий к католической церкви.

«Церковная концепция праведности нежелательна в социальном плане по многим причинам — прежде всего и главным образом из-за того, что она принижает разум и науку. Правда, церковь больше не утверждает, что знание само по себе греховно, как она утверждала в пору своего расцвета; но приобретение знаний все-таки считается делом опасным, ибо может привести к гордыне разума, а значит, и к оспариванию христианской догмы.

Религия пагубна не только в умственном, но и в нравственном отношении. Под этим я имею в виду, что она проповедует этический кодекс, целью которого не является человеческое счастье. «Какое отношение человеческое счастье имеет к нравственности? Ведь цель нравственности заключается вовсе не в том, чтобы сделать людей счастливыми. Цель нравственности — сделать их пригодными для неба».

Социальная добродетель была исключена из христианской этики. Думаю, что в церковном календаре нет ни одного персонажа, который стал святым, трудясь на благо общества. Подчёркивая значение души, христианская этика приобрела индивидуалистический характер. Думаю, что в результате многовекового господства христианства люди стали более эгоистичными, более сосредоточенными на себе, чем они являются по своей природе.

Худшей чертой христианской религии является, однако, ее позиция по вопросу о взаимоотношении полов — позиция настолько болезненная и противоестественная, что понять её можно, только поставив в связь с тем недугом, которым был поражён цивилизованный мир в эпоху упадка Римской империи. Установив нерасторжимость брака и вытравив всякое знание ars amandi (искусство любви) церковь делала все, что было в ее силах, чтобы единственная разрешенная форма половой жизни приносила как можно меньше радости и как можно больше страдания.

Церкви, как известно, выступали против отмены рабства, пока у них хватало на это смелости, а в наше время, за малыми, раздутыми крикливой рекламой исключениями, они выступают против любого движения за экономическую справедливость… В то время как молоко для кормящих матерей сводится до минимума, власти тратят огромные суммы денег на мощение улиц с незначительным движением, на которых живут богачи. Они знают, что тем самым обрекают какое-то число детей рабочих на смерть, в наказание за их бедность. И однако же подавляющее большинство религиозных деятелей поддерживают правящие партии. Во главе с папой они собрали во всем мире огромные силы суеверия, чтобы выступить на стороне социальной несправедливости».

Но продолжим биографический очерк. В октябре того же 1920 года Рассел отправляется в плодотворную поездку в Китай, и проводит там восемь месяцев. В Китае в качестве профессора Пекинского университета, в котором даже было создано «Общество Бертрана Рассела», Рассел читал специальные курсы по математике, логике, морали, религии, теории познания, дискутировал о путях развития социализма.

В период развития тоталитарных режимов 1930-х годов, Рассел изо всех сил пытался предотвратить надвигавшуюся военную катастрофу. Он активно боролся против фашизма и большевизма, им были написаны книги «Происхождение фашизма» (1935), «Сцилла и Харибда, или Коммунизм и фашизм» (1939). Приближение войны порождает у Рассела сильные сомнения в целесообразности пацифизма, от которого он отказывается после захвата Гитлером Польши. В автобиографии, вспоминая это время, Рассел пишет: «Хоть и неохотно, я допускал возможность владычества кайзеровской Германии; мне казалось, что это, конечно, зло, но всё же меньшее, чем мировая война и её последствия, тогда как гитлеровская Германия — совсем другое дело. Нацисты были мне отвратительны и с моральной, и с рациональной точки зрения — жестокие, фанатичные и тупые. Хотя я и придерживался пацифистских убеждений, но это давалось мне всё с большим трудом. Когда в 1940 году Англии стала угрожать опасность оккупации, я понял, что на протяжении всей Первой мировой ни разу всерьёз не допускал мысли о поражении. Мысль о нём была невыносима, и после серьезных размышлений я решил, что должен выступать в поддержку всего, что делается ради победы, как бы тяжело ни далась эта победа и каковы бы ни были её последствия».

Годы войны Рассел прожил в США, где с 1938 г. читал лекции в различных университетах. По возвращении на родину в 1944 г. 72-летний Рассел обнаружил, что его либерализм стал созвучен общественному мнению англичан. Он возвращается преподавать в Тринити-колледж, много выступает по радио, пишет книги и статьи. В 1950 г. Рассел получает нобелевскую премию по литературе за книгу «Брак и мораль» (1929 г.) и публицистическую деятельность. А ведь когда-то Рассел подвергался нападкам именно за свободные взгляды на брак. В США из-за шумихи, поднятой католическими кругами, обвинявшими Рассела в безбожии и аморальности, он даже лишился работы в Нью-Йоркском университете.

В послевоенный период Рассел много сил отдавал борьбе с угрозой ядерной катастрофы. Сразу после 1945 года он выступал за сохранение ядерной монополии США и предлагал под угрозой атомных бомбардировок добиться от СССР прекращения разработки собственного ядерного оружия. За поддержку официального режима и пропаганду политики холодной войны в 1949 г. он был награжден орденом Заслуг. После смерти Сталина позиция Рассела постепенно меняется. На его открытое обращение к Хрущеву и Кеннеди во время Карибского кризиса в 1962 г. Хрущев ответил, а Кеннеди нет, потому что Рассел ответственность за кризис возлагал на США. К концу жизни его антиамериканские настроения ещё усилились.

В 1955 г. Рассел уговаривает Эйнштейна и ряд других крупных ученых подписать заявление, известное как «Декларация Рассела-Эйнштейна», в котором правительства всех стран призываются отказаться от войны, как средства достижения своих целей. В 1957 году по инициативе Рассела на конференции в канадской деревушке Пагуош был принят «Манифест борьбы за мир» всех учёных планеты, и такие конференции впоследствии проводились в Пагуоше регулярно на протяжении многих лет. Рассел выступает на митингах, в печати, по радио и телевидению, призывая современников задуматься о нависшей над человечеством смертельной угрозе. В 1961 году за участие в одной из антивоенных акций 89-летнего нобелевского лауреата приговаривают к семидневному тюремному заключению. Магистрат предложил заменить его на «обещание хорошего поведения», но Рассел отказался. С 1963 года Рассел протестует против американского участия во вьетнамской войне. Вместе с Жаном Полем Сартром он создал Международный трибунал по расследованию военных преступлений во Вьетнаме. В 1968 г. Рассел приветствовал демократические реформы в Чехословакии и осуждал ввод в страну советских войск .

Помимо активной общественной деятельности, Рассел продолжал и интеллектуальную. Он много писал до самой своей кончины в 1970 г. Уже после своего 80-летия он успел выпустить более двух десятков книг.

Рассел говорил, что с детства видел перед собой две основные цели: «Я, с одной стороны, хотел выяснить, возможно ли познание, а с другой — сделать все, что в моих силах, для создания более счастливого мира». Общественная активность Рассела, его деятельная борьба за право человека на свободную и счастливую жизнь, сделала его в свое время очень популярным. Но с течением времени эта сторона его жизни все больше предается забвению, и все больше проявляется значение Рассела как ученого, внесшего значительный вклад в развитие логики. Вообще в скучных рассуждениях логиков о дефинициях, силлогизмах, критериях истины и пр. сложно найти хоть что-то, превосходящее здравый смысл и обыкновенную житейскую смекалку. Рассел один из немногих логиков, чьи идеи заслуживают того, чтобы с ними познакомиться. Может быть, со временем и его нововведения станут всеобщим достоянием и перейдут в разряд здравого смысла, но пока они выглядят очень свежо.

 

      Философия логического атомизма

 

К философии Рассел, как он сам пишет, «пришел через математику, или, скорей, через желание найти некоторые основания для веры в истинность математики. Казалось, что наилучший шанс обнаружить бесспорную истину будет в чистой математике, однако некоторые из аксиом Евклида были, очевидно, сомнительными, а исчисление бесконечно малых, когда я его изучал, содержало массу софизмов, с которыми я не мог справиться сам».

Искомое подтверждение истинности математики Расселу найти удалось, математика оказалась сводима к логике в самом строгом и формальном смысле. Успехи логики в разрешении математических проблем побудили Рассела применить этот же метод и к философии. И поскольку в математике мы не находим всё охватывающего и контролирующего Универсума, то и в философии в качестве отправной точки рассуждений предпочтительней плюрализм, который начинает анализ с отдельных предметов, а не монизм, который исходит из существования целого, состоящего из этих предметов. Философские суждения о каждой вещи в отдельности будут достовернее рассуждений о совокупности вещей в целом.

И даже единичная вещь является слишком сложным объектом, чтобы мы могли воспринимать ее с необходимой степенью достоверности. Вещи, как мы их знаем, являются совокупностью чувственных качеств: например, стол состоит из  его видимой  формы, твердости, звука, который он издает, когда по нему стучишь, и его запаха (если таковой имеется). Эти различные качества определенным образом связаны в опыте, что заставляет здравый смысл рассматривать их в качестве принадлежности одной «вещи»; но понятие «вещи» или «субстанции» ничего не добавляет к воспринимаемым качествам и не является необходимым.

Потому Рассел отвергает понятие субстанции. Качеством самодостаточности, которая традиционно относится к субстанции, у Рассела обладает индивид. Но в отличие от субстанции, индивид сохраняется только в течение короткого времени, насколько продолжается наш опыт. Индивиды — это чувственные данные, когда им случается быть данными нам. В действительности именно индивиды являются реальными вещами, а те вещи, которые мы называем реальными, подобные столам и стульям, являются системами, рядами классов индивидов, логическими фикциями. К такому не простому выводу нас приводит поиск мельчайшего эмпирического аппарата, отталкиваясь от которого мы можем определить предметы, требующие определения, и доказать то, что нуждается в доказательстве.

Поясним это примером из физики. Прочитав работы физиков, вы найдёте, что они редуцируют материю к определённым элементам — атомам, ионам, частицам или чему угодно. Совсем незначительная рефлексия показывает, что все эти предметы являются логическими фикциями. Возможно, что все те предметы, о которых говорят физики, и существуют в актуальной реальности, но невозможно, чтобы у нас была какая-то причина предполагать, что они существуют. Относительно определённого предмета, установленного как метафизическая сущность, может либо догматически предполагаться его реальность, либо, вместо этого, можно сконструировать логическую фикцию, обладающую аналогичными формальными свойствами и способную выполнять все научные цели, которые кто-либо мог пожелать. Со всеми метафизическими сущностями науки или метафизики, с атомами и с остальными, дело обстоит именно так. Какая из этих двух возможностей предпочтительней? Еще Аристотель говорил, что излишне все, по удалении чего оставшееся объясняет сущность. Позднее это правило стало известно как принцип Оккама, который запрещает без необходимости умножать сущности. Опираясь на это правило, мы должны предпочесть логическую фикцию метафизической сущности. Таким образом, «материя» является не частью конечного материала мира, но просто удобным способом связывания событий воедино.

Живой инстинкт в отношении того, что является реальным, Рассел считал необходимым условием для занятий логикой. При недостаточном развитии инстинкта реальности легко прийти к фантастическим результатам. Ниже мы рассмотрим некоторые из нововведений в логику, должных уберечь нас от фантастики.

Никакого Гомера не было. «Учёные установили, что никакого Гомера не было. «Илиаду» и «Одиссею» написал совершенно другой старик, тоже слепой». Шутка эта возможна благодаря нечёткости нашего повседневного языка. Многозначность и неопределённость используемых в нём слов и выражений хороша для поэтов, но в философии является источником заблуждений. Рассел мечтал о создании идеального логического языка, который сразу же показывал бы логическую структуру утверждаемых или отрицаемых фактов. В логически совершенном языке каждому простому объекту должно соответствовать не более одного слова, а всё, что не является простым, должно быть выражено комбинацией слов.

Первым правилом такого языка должно быть правильное использование имени. Именоваться может только то, что является «простым», а именно – индивиды, их качества и отношения друг к другу. Отличительная черта простого в том, что оно может быть только поименовано, но не описано. Чтобы понять имя индивида, нужно быть с ним знакомым. Знакомясь с индивидом, вы достигаете полного, адекватного и завершённого понимания имени, и больше информации не требуется. Чтобы понять значение слова «красный», необходимо наблюдение за красными предметами. Нет иного способа, которым это можно было бы сделать, здесь не поможет просмотр словарей. Простые обладают некоторым видом реальности, не принадлежащим чему-либо ещё.

Что касается имён, как «Сократ», которые мы обычно употребляем, то на самом деле они являются сокращениями описаний-дескрипций. То, что они описывают, является не индивидами, но сложными системами классов или рядов. Имя в узком логическом смысле слова, значением которого является индивид, может быть приложено только к тому индивиду, с которым говорящий знаком, поскольку вы не можете именовать ничего такого, с чем не были бы знакомы. Когда Адам именовал зверей, они проходили перед ним один за другим, он знакомился с ними и давал им названия. Мы не знакомы с Сократом и, стало быть, не можем именовать его. Употребляя слово «Сократ», мы на самом деле используем дескрипцию. Наша мысль может быть передана некоторой фразой, «учитель Платона» или «философ, выпивший чашу цикуты», но мы, конечно, не используем имя «Сократ» как имя в собственном смысле этого слова.

Также и слово «Гомер» для нас обозначает человека, который сделал то-то и то-то, который жил в 8 веке до н.э., сочинил «Илиаду» и т.д. Оно является сокращением для такого описания. Если бы оно действительно было именем, вопрос о существовании не мог бы возникнуть, потому что имя является именем чего-то, или же оно не является именем. Неприятности вырастают из закоренелой привычки пытаться именовать то, что не может быть наименовано. Очень затруднительно привести вообще какой-либо пример имени в собственном, строго логическом смысле слова. «Это» или «то» — вот единственные слова, которые можно использовать как имена в логическом смысле.

От природы фактов к природе реальности. Препятствием для создания правильного логического языка является то, что мы не воспринимаем простое как таковое. Поэтому Рассел вполне допускал, что простые, входящие в комплексы, сами будут комплексными, и что анализ способен продолжаться вечно. Существование простого сложно доказать, а все обычные объекты, с которыми нам приходится иметь дело, являются комплексными. Столы и стулья, хлеба и рыбы, люди, королевства и начальники, являются комплексными сущностями, относительно которых мы обладаем знанием некоторых фактов. Факт есть нечто комплексное, потому символ для факта должен быть предложением, а не отдельным словом или буквой. Факты могут утверждаться или отрицаться, но не именоваться. Если мир не содержит простых, тогда всё, что он содержит, является фактами; если он содержит какие-то простые, тогда факты суть всё то, что он содержит помимо простых.

Символом для обозначения факта является пропозиция (от лат. propositio – суждение). Пропозиция есть предложение, которое нечто утверждает. Отношение пропозиции к факту совершенно отличается от отношения имени к наименованной вещи, так как с каждым фактом соотносятся две пропозиции, одна — истинная, а другая – ложная. Важное отличие пропозиции от имени в том, что вы в состоянии понять пропозицию, когда понимаете слова, из которых она составлена, даже если вы никогда не слышали её ранее. Это свойство отмечает пропозицию как комплекс и отличает ее от слов, чьё значение является простым.

Факты не создаются нашими мыслями или убеждениями, они принадлежат объективному миру. Самый простой факт можно получить, сказав: «Это – белое». В данной форме пропозиции субъекту приписывается какое-то свойство, какой-то предикат. Традиционная философия, говорит Рассел, исходит из того, что любому суждению можно придать субъектно-предикатную форму. Из убежденности, что все наше знание о мире есть знание свойств чего-то, и рождается идея субстанции. А следом и идея Абсолюта. Субъектно-предикатная логика породила субстанционально-атрибутивную метафизику. Свое возражение против идеи субстанции Рассел строит на том, что помимо фактов о свойствах единичных предметов, есть факты об отношениях между предметами. За фактами, описывающими качество индивида, следующими по простоте будут факты, в которых вы обладаете отношением между двумя индивидами, такие как: «B находится слева от C» или «Земля и Солнце взаимно притягиваются». Затем идут факты, где имеется трёхместное отношение между тремя индивидами: «А отправляет В к С», четырёхместное отношение между четырьмя индивидами: «D знает, что А отправляет В к С», и т.д. Таким образом, получается бесконечная иерархия фактов — фактов, в которых есть предмет и качество, два предмета и отношение, три предмета и отношение, четыре предмета и отношение, и т.д. Эта иерархия конституирует то, что Рассел называет атомарными фактами. Выражающие их пропозиции соответственно называются атомарными пропозициями.

В каждом атомарном факте есть один компонент, который естественным образом выражен глаголом или прилагательным. Этот компонент представляет собой качество, или двухместное, или трёхместное, или четырёхместное, и т.д., отношение. Если назвать качество «одноместным отношением», то можно сказать, что все атомарные пропозиции утверждают отношения различных порядков.

Качество действительно легко свести к отношению, и таким образом вообще обойтись без субъектно-предикатных пропозиций. Например, нужно определить какой-то предмет как «красный». Для этого достаточно взять некоторый стандарт красного предмета и использовать отношение, которое можно было бы назвать «цветоподобием», сходством цвета. Тогда вы можете определить предметы, являющиеся красными, как все те, что цветоподобны этому стандартному предмету. Таким образом, при желании можно получить формальную редукцию одноместных отношений к двухместным, или двухместных к трёхместным, или всех отношений ниже определённого порядка к любым отношениям выше этого порядка. Но обратная редукция невозможна.

И это есть тот принципиальный момент, на котором Рассел основывает свой плюрализм. Он убежден в том, что мир можно разложить на некоторое количество отдельных предметов, связанных отношениями. Он не рассматривает наблюдаемое многообразие мира как то, что состоит только из фаз и мнимых членений единственной нераздельной Реальности. Монизм при таком подходе является только одной из возможностей. А утверждения вроде того, что ничто не является полностью истинным, кроме целостной истины, или целиком реальным, кроме полной реальности, выглядят не очень обоснованными.

«Все критяне лжецы». Рассмотрим теперь знаменитое парадоксальное утверждение Эпименида Критского о лживости критян. Поскольку Эпименид сам был родом с Крита, то истинность его высказывания нельзя оценить, оно не может быть ни истинным, ни ложным. Все парадоксы подобного рода Рассел разрешает с помощью теории типов.

Прежде всего, необходимо провести различие между классами и индивидами. Обыкновенный человек предполагал бы, что невозможно получить класс больший, чем класс всех предметов, существующих в мире. Но если вы возьмёте выборки некоторых членов класса, то число различных выборок, которые вы сможете сделать, будет больше, чем изначальное число членов. Это легко видеть на примере с малыми числами. Предположим, у вас есть класс с тремя числами: а, Ь, с. Первая выборка, которую вы можете сделать, это выборка, не имеющая членов. Следующие выборки: отдельно а, отдельно Ь, отдельно с. Затем ab, ac, bc, abc, итого 8 выборок. Фактически, у вас есть совершенно точное арифметическое доказательство того, что на небесах или на земле имеется предметов меньше, чем грезится нашей философии. Последнее демонстрирует то, как философия делает успехи.

Чтобы избежать противоречия, необходимо определить, что класс, состоящий из двух индивидов, сам в свою очередь не является новым индивидом. Класс есть логическая фикция, неполный символ. Смысл, в котором существуют классы, отличается от смысла, в котором существуют индивиды, потому что, если бы смысл в обоих случаях был одинаковым, мир, в котором есть три индивида и, следовательно, восемь классов, был бы миром, в котором имеется по крайней мере одиннадцать предметов. Как давным-давно указывали китайские философы, серая корова и гнедая лошадь составляют три предмета: предметами являются каждая из них, а взятые вместе, они представляют собой новый предмет, следовательно, всего три.

Следующим этапом будет различение иерархии классов. Смешение классов разных типов приводит к путанице и противоречиям. Это можно продемонстрировать на примере классов, которые не являются членами самих себя. В общем случае, конечно, не ждёшь от класса, чтобы он был членом самого себя. Например, если вы возьмёте класс всех чайных ложек в мире, сам он не является чайной ложкой. Но есть явные исключения. Если вы возьмёте, например, все вещи в мире, которые не являются чайными ложками, и создадите из них класс, этот класс, очевидно, не будет чайной ложкой. И так со всеми отрицательными классами.

Но во всех случаях обычных классов повседневной жизни вы найдёте, что класс не является членом самого себя. Соответственно этому вы можете перейти к образованию класса всех тех классов, которые не являются членами самих себя. Сделав это, вы можете спросить себя, является ли данный класс членом самого себя или же нет? Поразмыслив, вы обнаружите, что любой ответ на этот вопрос приводит к противоречию.

Обойти противоречие можно, только заметив, что в целом вопрос, является ли класс членом самого себя или же нет, бессмыслен. Мы должны различать иерархию классов. Первым типом классов будут классы, которые всецело составлены из индивидов. Затем мы перейдём к классам, членами которых являются классы первого типа: это будет второй тип. Затем, мы перейдём к классам, членами которых являются классы второго типа: это будет третий тип, и т.д. Для класса одного типа никогда невозможно быть или не быть тождественным с классом другого типа.

Можно сформулировать, что общность любой разновидности не может быть членом самой себя. В применении к пропозициям это означает, что слово «пропозиция» в том смысле, в котором мы обычно пытаемся его использовать, является бессмысленным. Пропозиции должны быть разделены на множества, и утверждения о всех пропозициях в данном множестве сами не будут членами этого множества. «Парадокс критянина» возникает в результате нарушения этого правила. Сначала предполагается заданным множество пропозиций, потом утверждается, что все они ложны, затем само это утверждение преобразуется в одну из пропозиций данного множества.

Вы всегда можете прийти к вещи, на которую нацелены, только посредством надлежащего типа символа, достигающего её подходящим способом. Это реальная философская истина, лежащая в основе всей теории типов. Смешение разных типов символов может приводить к интересным последствиям. Так, Пифагор, а следом за ним и Платон, считали числа 1, 2, 3, 4 и все прочие сущностями, они полагали, что в области бытия существуют объекты, имеющие такие имена, и тем самым получали значительный аппарат для своей метафизики. Рассел указывает, что числа представляют собой классы классов. Поскольку классы являются логическими фикциями, то числа — это, так сказать, фикции второго порядка, фикции фикций, и неразумно приписывать им какие-либо онтологические свойства.

Теория типов на самом деле является теорией символов, а не вещей. Отношение символа к тому, что он обозначает, различно в разных типах. Например, отношение предиката к тому, что он обозначает, отличается от отношения имени к тому, что обозначает оно. Отношение пропозиции к факту совершенно отлично от отношения имени к индивиду. В надлежащем логическом языке эта разница была бы очевидной. При недостаточном осознании отношения символа к тому, что он символизирует, вы найдёте, что приписываете предмету те свойства, которые принадлежат только символу.

Пропозициональные функции и существование. Оперируя с числами, арифметика представляет собой первый уровень описания реальности. Возможности арифметики довольно ограничены и исчерпываются способностью считать предметы и сравнивать их количество. Алгебра помимо чисел использует еще и неопределенные переменные, что существенно расширяет область применения математики. Алгебраические функции позволяют изучать динамические процессы и находить их закономерности. Если сравнить язык математики с нашим повседневным языком, мы найдём, что, оперируя понятиями, язык соответствует уровню арифметики. Поэтому неудивительно, что сам язык приводит нас ко многим ошибкам и заблуждениям, а мышление, базирующееся только на понятиях, оказывается довольно беспомощным. Со времени Демокрита и Аристотеля философы приложили немало усилий, чтобы преодолеть недостатки естественного языка и найти логические правила, которые обеспечивали бы истинность наших рассуждений. То, что они искали, можно сравнить с правилами арифметики, а потому их усилия оказались недостаточны.

Способен ли логический язык подняться на уровень выше и соответствовать уровню алгебры в математике? Шаг в этом направлении делает Рассел, вводя понятие пропозициональной функции. Пропозициональная функция есть просто любое выражение с неопределённой конституентой, которое становится пропозицией, как только эта неопределённая конституента определяется. Таковой является любая формула алгебры, скажем, (х+у)(х-у)=х22. Когда говорят, что «люди существуют», то подразумевают, что есть по крайней мере одно значение х, для которого пропозициональная функция «x – человек» является истинной. Все общие пропозиции, как «люди существуют», в действительности содержат в себе пропозициональную функцию. Слова типа «некоторый», «все», «каждый» это всегда знак присутствия пропозициональной функции. В английском языке на нее также указывает неопределенный артикль.

Из смешения пропозициональных функций и пропозиций вырастает много ложной философии. В обычной традиционной философии есть много такого, что связано с приписыванием пропозициям предикатов, которые приложимы только к пропозициональным функциям и иногда, что ещё хуже, с приписыванием таких предикатов индивидуумам. В качестве примера Рассел анализирует понятия существования, необходимости и возможности.

Выражения «Существуют простые объекты» и «Существуют комплексы» используют слово «существуют» в различных смыслах. Имеется только одно фундаментальное значение понятия «существование», значение, касающееся индивидов. Переходя к классам, мы отходим настолько далеко от того, что существует, как если бы перешли к классам классов. На самом деле в физическом мире классов не существует. Есть индивиды, но не классы. Факт существования индивидов настолько несомненен, что не вызывает никакого интереса и никогда не обсуждается. Пропозиции о существовании ничего не говорят о фактических индивидуумах, но только о классах или функциях. Бессмысленно говорить, что «A существует», если «A» не является фразой формы «то-то и то-то». Тот факт, что вы можете обсуждать пропозицию «Бог существует», есть доказательство того, что слово «Бог», как оно используется в данной пропозиции, является дескрипцией, а не именем. Если бы слово «Бог» было именем, вопрос, касающийся существования, не мог бы возникнуть.

Существование может осмысленно утверждаться только там, где есть пропозициональная функция. Пропозициональная функция может быть либо всегда истинной, либо иногда истинной, либо никогда не истинной. Когда вы берёте: «Если х — человек, то х смертен», это всегда истинно; если вы берёте: «х — человек», это иногда истинно; если вы берёте: «х – единорог», это никогда не истинно. Можно назвать пропозициональную функцию необходимой, когда она истинна всегда; возможной, когда она истинна иногда; невозможной, когда она не истинна никогда. Если о какой-либо пропозициональной функции вы утверждаете, что она возможна, что она иногда истинна, последнее даёт вам фундаментальное значение «существования» для классов. Сколько решений имеет пропозициональная функция, столько элементов содержит рассматриваемый класс. Таким образом, существование является свойством не отдельных объектов, а пропозициональной функции. Оно означает, что данная пропозициональная функция истинна по крайней мере для одного случая.

Точка зрения Рассела хорошо иллюстрируется математикой. В математике теоремы о существовании устанавливают, что существует объект такого-то и такого-то типа. Говоря «Существует чётное простое число», вы имеете в виду не то, что число два находится во времени и пространстве или вне времени и пространства, но то, что вы способны найти число, о котором можете сказать: «Оно является чётным и простым».

С помощью обыденного языка сделать эту точку зрения ясной исключительно трудно, поскольку обыденный язык укоренён в определенном чувстве относительно логики, в чувстве, которым обладали наши первобытные предки, и пока вы придерживаетесь обыденного языка, вы найдёте, что очень трудно отказаться от предубеждений, к которым вынуждает нас язык. Почти невероятное количество ложной философии вырастает из непонимания того, что означает «существование», из убеждения, что существование является свойством, которое вы можете приписать вещам. Что вещи, которые имеют место быть, обладают свойством существования, а вещи, которые не существуют, нет. Это совершеннейший вздор, существование очевидно не является предикатом.

Такая же путаница возникает с необходимостью и возможностью. В любую традиционную философию входит раздел «модальности», где необходимость, возможность и невозможность обсуждаются как свойства пропозиций, тогда как на самом деле они являются свойствами пропозициональных функций. Пропозиции же являются только истинными или ложными.

 

      Диспут о существовании Бога.

 

В 1948 г. по радио прозвучал диспут о существовании Бога между Расселом и отцом-иезуитом Ф. Коплстоном. Их обсуждение онтологического доказательства бытия Божия для нас будет интересным примером практического применения логики Рассела, а потому приведем его здесь в сокращенном варианте.

 «Коплстон. Существуют по крайней мере некоторые вещи в мире, не содержащие в самих себе причину собственного существования. Например, я зависим от моих родителей, а в настоящий момент — от воздуха, от пищи и так далее. Мир — это просто реальная (или воображаемая) целостность из индивидуальных объектов, ни один из которых не содержит в себе единственную причину своего существования. Если мы так будем продолжать до бесконечности, тогда объяснения существованию нет. Если вы складываете до бесконечности зависимые существа, то получаете все те же зависимые существа, а не необходимое существо. Бесконечный ряд зависимых существ так же не способен, по моему разумению, быть причиной самого себя, как и одно-единственное зависимое существо. Таким образом, мы должны прийти к существу, которое содержит внутри себя причину своего существования, то есть не может не существовать.

Рассел. Слово «необходимое», по моему мнению, может быть осмысленно применено только к суждениям. И, по сути дела, только к аналитическим суждениям, то есть таким, отрицать которые противоречиво. Я не допускаю идеи необходимого существа и не допускаю, что имеет какой-либо смысл называть другие существа «зависимыми». Эти фразы ничего не означают для меня, они значимы только в логике, которую я отвергаю.

Коплстон. Вы хотите сказать, что отвергаете термины, поскольку они не согласуются с тем, что называется «современной логикой»?

Рассел. Видите ли, я не могу найти ничего, что бы эти термины могли означать. Слово «необходимое», как мне кажется, является бесполезным словом, если его применяют не к аналитическим суждениям, а к вещам.

Коплстон. Во-первых, что вы имеете в виду под «современной логикой»? Насколько мне известно, существуют весьма различные системы. И даже если бы все современные логики считали, что метафизические термины бессмысленны, из этого не следовало бы, что они правы. Суждение о том, что метафизические термины бессмысленны, кажется мне суждением, основанным на предвзятой философии. Стоящая за ней догматическая позиция, видимо, такова: что не влезает в мою схему, того не существует, или же это бессмысленно. Я просто пытаюсь указать, что любой человек, говорящий, что некоторая система современной логики составляет единственный критерий осмысленности, утверждает нечто являющееся сверхдогматичным; он догматично настаивает, что часть философии является всей философией в целом. В конце концов, «необходимое» существо означает существо, которое должно существовать и не может не существовать. Вы можете сказать, что такого существа нет, но вам трудно будет убедить меня, что вы не понимаете терминов, которые я употребляю. Если вы не понимаете их, то как, по какому праву вы можете говорить, что такое существо не существует? Если вы говорите именно это.

Рассел. Я, разумеется, не считаю, что вся метафизика бессмысленна. Для меня бессмысленны некоторые термины — и не в силу какого-то общего принципа, но просто потому, что я не способен увидеть их интерпретацию. Это не какая-то общая догма, а частный случай. Однако эти моменты я пока что не буду затрагивать. Сказанное вами, думается, возвращает нас к онтологическому аргументу, согласно которому есть существо, сущность которого подразумевает существование. Мне представляется, что это невозможно. Думаю, что о лишь названном предмете никогда нельзя сказать осмысленно, что он существует; это можно сказать только о предмете, который имеет описание. Существование совершенно очевидно не является предикатом.

Коплстон. Вы что же, хотите сказать, что суждение «Причина мира существует» не имеет смысла? Вы можете сказать, что мир не имеет причины; но я не могу понять, как вы можете считать суждение «Причина мира существует» бессмысленным. Сформулируем его в виде вопроса: «Существует ли причина мира»? Большинство людей, несомненно, поймут вопрос, даже если у них возникнут разногласия при ответе на него.

Рассел. Ну, разумеется, вопрос «Существует ли причина мира?» осмыслен. Но если вы скажете «Да, Бог есть причина мира», вы будете употреблять слово «Бог» как имя собственное, и тогда «Бог существует» не будет утверждением, которое является осмысленным. Должен заметить, что вы ищете то, чего нельзя найти. И не следует ожидать, что это будет найдено. Я имею в виду, что объяснение одной вещи есть другая вещь, а эта другая вещь зависит от еще одной вещи, и вы должны охватить всю эту жалкую схему вещей в целом, чтобы достигнуть желаемого. А этого мы не можем сделать. Понятие причины неприменимо к целому.

Коплстон. Не хотите ли вы сказать, что мы не можем и даже не должны ставить вопрос о существовании всей этой жалкой схемы вещей в целом — всей вселенной в целом?

Рассел. Именно так. Не думаю, чтобы в этом был хоть какой-то смысл. Слово «вселенная» в некоторых отношениях удобно, но не думаю, что оно обозначает нечто имеющее смысл.

Коплстон.  Если слово бессмысленно, оно не может быть так уж удобно.

Рассел. Это неплохо звучит, но на деле неправильно. Возьмем, скажем, такое слово, как the, или слово «чем». Вы не можете указать на объекты, которые обозначаются этими словами, однако это очень полезные слова. Я бы сказал то же самое о слове «вселенная».

Коплстон. Не вижу, как вы можете избавиться от законного вопроса о том, каким образом целое, или вообще что-либо, возникает. Почему нечто, а не ничто — вот в чем вопрос. Тот факт, что мы получаем наше знание каузальной причинности эмпирическим путем, из наблюдения отдельных случаев причинности, не исключает возможности задавать вопрос о причине ряда.

Рассел. Я могу проиллюстрировать, в чем, как мне представляется, ваша ошибка. У каждого человека, который существует, есть мать, и, как мне кажется, ваш аргумент состоит в том, что, следовательно, у всего человечества должна быть мать. Очевидно, однако, что у человечества нет матери — это логически несообразно.

Коплстон. Не вижу, в чем состоит аналогия. Если бы я говорил: «Каждый объект имеет феноменальную причину», аналогия была бы верной. Но я этого не говорю. Я утверждаю, что каждый объект имеет феноменальную причину, если вы настаиваете на бесконечности ряда, но что ряд феноменальных причин является недостаточным объяснением всего ряда. Следовательно, ряд имеет не феноменальную, а трансцендентную причину.

Рассел. Это как раз предполагает, что не только каждая отдельная вещь в мире, но и мир в целом должен иметь причину. Для такого предположения я не вижу никаких оснований. Если вы предъявите мне такое основание, буду рад.

Коплстон. Ряд событий или обусловлен причинно, или не обусловлен. Если он причинно обусловлен, то должна быть, очевидно, причина вне ряда. Если он не обусловлен причинно, то он самодостаточен. Но он не может быть необходимым, поскольку каждый член ряда зависим, а мы согласились, что целое не является какой-то реальностью, отличной от своих элементов. Следовательно, он должен иметь причину. И я хотел бы заметить, между прочим, что утверждение «мир просто есть и он необъясним» нельзя получить с помощью чисто логического анализа.

Рассел. Что касается вещей, не имеющих причины, то физики уверяют нас, что индивидуальные квантовые переходы в атомах не имеют причины.

Коплстон. Может быть, это просто временно принятое допущение?

Рассел. Может быть, но это все же показывает, что сознание физиков допускает такие вещи.

Коплстон. Да, я согласен, некоторые физики хотят допустить существование недетерминированности внутри некоторой ограниченной области. Но очень многие ученые считают, что принцип неопределенности Гейзенберга говорит нам об успехах или неудачах сегодняшней атомной теории, а не о природе как таковой. Я не вижу, каким образом наука может строиться на каких-то иных предпосылках, чем порядок и познаваемость природы. Физик предполагает, что есть какой-то смысл в том, чтобы исследовать природу и искать причины событий; точно так же и детектив предполагает, что есть смысл искать причину убийства. Метафизик предполагает, что есть смысл искать основание или причину феноменов, и я считаю, что предположение метафизика столь же оправданно, как и предположение физика.

Рассел. Здесь, как мне кажется, необоснованное обобщение. Физик ищет причины, но из этого не следует с необходимостью, что эти причины везде имеются. Человек может искать золото, не предполагая, что золото есть повсюду. Это верно и в отношении физиков, ищущих причины. Лично я не вижу, почему мы должны ожидать, что мир имеет объяснение.

Коплстон. Думаю, что ученый все же делает такого рода предположение. Когда он экспериментирует с целью обнаружить какую-то частную истину, за экспериментом лежит предположение, что вселенная не является чем-то просто прерывным. Он предполагает упорядоченную и постижимую вселенную.

Рассел. Думаю, что вы обобщаете в большей степени, чем это необходимо. Несомненно, ученый предполагает, что такого рода вещь он может найти, и что он будет находить ее часто. Но он не предполагает, что она будет найдена; и это очень серьезный вопрос для современной физики.

Коплстон. Очень может быть, что ученый не надеется добыть больше, чем вероятность, но, ставя вопрос, он предполагает, что этот вопрос об объяснении осмыслен. Но ваша общая позиция, лорд Рассел, такова, что незаконно даже спрашивать о причине мира?

Рассел. Да, такова моя позиция.

Коплстон. Если такой вопрос для вас неосмыслен, то, разумеется, очень трудно обсуждать его, не так ли?

Рассел. Да, очень трудно. Как вы думаете, не перейти ли нам к какому-нибудь другому вопросу?»

 

      Проблема зла

«Великий мир, насколько мы его знаем, ни добр, ни зол, и он не заботится о нашем счастье или несчастье. Все философии такого рода вырастают из самомнения, и элементарные астрономические данные подействовали бы на них самым отрезвляющим образом.

Когда с помощью вычислений и телескопа были установлены размеры Солнечной системы, Галактики и, наконец, Вселенной, состоящей из бесконечного числа галактик, тогда очень трудно стало верить, что столь отдаленный уголок мог стать домом человека — если, конечно, значение человека определяется космическими масштабами, о которых твердила традиционная теология. Самые простые соображения приводили к мысли, что мы, видимо, не являемся целью Вселенной; пошатнувшееся достоинство нашептывало, что если не мы цель Вселенной, то у нее, скорее всего, вовсе нет цели.

Мир, в котором мы живем, может быть понят как результат неразберихи и случая; но если он является результатом сознательно избранной цели, то эта цель, видимо, принадлежит врагу рода человеческого. Что касается меня, то я считаю случай менее болезненной и более правдоподобной гипотезой.

Если вы принимаете обычные законы науки, то вы должны допустить, что в конце концов человеческая жизнь и вообще жизнь на нашей планете прекратится: земная жизнь — всего лишь вспышка; она ступень в процессе упадка Солнечной системы. На определенной ступени упадка образуются такие температурные и иные условия, которые благоприятны для протоплазмы, и на короткое время в Солнечной системе возникает жизнь. Луна являет нам то состояние, к которому движется Земля, — нечто мертвое, холодное и безжизненное.

Коротка и бессильна жизнь человека; на него и на весь его род медленно и неумолимо падает рок беспощадный и темный. Не замечая добра и зла, безрассудно разрушительная и всемогущая материя следует своим неумолимым путем. Фактически, конечно, мир частично хорош и частично плох, и никакая «проблема зла» не появляется, если только не отрицают этого очевидного факта.

Нет смысла возмущаться злом, за которое никто не ответствен; те, кто возмущен фундаментальным злом Вселенной, возмущаются богом, дьяволом или же судьбой в человеческом обличье. Когда начинаешь понимать, что фундаментальное зло есть результат слепого действия материи и совершенно необходимое следствие сил, не имеющих сознания и потому ни хороших, ни плохих самих по себе, негодование становится абсурдным, как абсурден Ксеркс, приказавший высечь Геллеспонт. Очевидно, что некоторые вещи из существующих хороши, некоторые плохи, и невозможно узнать, что же преобладает — добро или зло.

Добро и зло субъективны. Добро — просто то, к чему у нас одно чувство, а зло — то, к чему у нас другое чувство. Добро и зло, и даже высшее благо, которое мистицизм находит везде, суть отражения наших собственных эмоций в других вещах, а не субстанция вещей, как они есть сами по себе. И поэтому беспристрастное созерцание, освобожденное от поглощенности собою, не станет судить, хороши вещи или плохи, хотя с радостью присоединится к тому чувству всеобщей любви, которое заставляет мистика говорить, что весь мир добр.

Очевидно, что добро и зло каким-то образом связаны с желанием: то, чего все мы желаем, является добром, а то, чего все мы опасаемся, является злом. Если бы желания каждого из нас находились в согласии, не было бы и проблемы. Но, к сожалению, они вступают в конфликт. Этика является попыткой — вряд ли, впрочем, успешной — избежать этой субъективности: с ее помощью я пытаюсь доказать своему ближнему, что большего уважения достойны мои желания, а не его.

Мораль, в сущности, аналогична закону или правилам клуба, которые позволяют людям жить вместе, несмотря на то, что их желания могут противоречить друг другу. Любовь лучше ненависти именно потому, что вносит в желания людей гармонию, а не конфликт. Этика, если наш анализ справедлив, не содержит никаких утверждений — ни истинных, ни ложных, но состоит из желаний общего характера, желаний всего человечества. Из этого учения следует ряд важных выводов. Во-первых, из него следует невозможность «греха», в смысле чего-то абсолютного: то, что один человек называет грехом, другой назовет добродетелью, и хотя они могут на этом основании повздорить, никто из них не сможет убедить другого в своей правоте. Наказание нельзя оправдать тем, что преступник «порочен», оправдать его можно только тем, что поведение преступника нежелательно для других людей. Ад, как место наказания грешников, становится явно нерациональной идеей.

На мой взгляд, благая жизнь — это жизнь, вдохновляемая любовью и направляемая знанием. И знание, и любовь бесконечны. Следовательно, какой бы благой ни была жизнь, она может быть ещё лучше. Ни любовь без знания, ни знание без любви не могут привести к благой жизни. В средние века, когда в стране появлялась чума, священнослужители советовали собираться в церквах и молиться об избавлении. В результате инфекция распространялась среди молящихся с чрезвычайной быстротой. Это — пример любви без знания. Последняя война дает пример знания без любви. В том и другом случае результатом была гибель многих людей.

Если благая жизнь действительно вдохновляется любовью и направляется знанием, ясно, что моральный кодекс любого сообщества не самодостаточен и не представляет собой истины в последней инстанции. Следует испытать его, чтобы убедиться, что он не таков, как это предписывают мудрость и благожелательность. Моральные принципы не всегда безупречны. Ацтеки считали своим нелегким долгом поедать человеческую плоть, опасаясь, что в противном случае померкнет Солнце. Они ошибались и, наверное, увидели бы эту ошибку своей науки, если бы хоть немного любили своих жертв. Некоторые племена держат в темноте девушек в возрасте от 10 до 17 лет, из опасения, что от лучей Солнца те забеременеют. Но неужели в наших современных моральных кодексах нет ничего похожего на эти дикие обычаи? Запрещаем ли мы только те вещи, которые действительно вредны, или, во всяком случае, столь отвратительны, что ни один достойный человек не станет их защищать? Не очень уверен, что это так.

Понятно, что человек с научным взглядом на мир не даст себя запугать текстами писания или церковным учением и не поверит, когда ему скажут: «Такое-то действие греховно, и все тут». Он поинтересуется, приносит ли это действие вред или же, наоборот, вредна вера в его греховность. И обнаружит — особенно в том, что касается взаимоотношений полов, — что наша нынешняя мораль в значительной мере опирается на предрассудки. Он обнаружит также, что эти предрассудки, как у ацтеков, излишне жестоки, и от них следовало бы избавиться, если бы люди руководились добрыми чувствами к своим ближним. Однако у защитников традиционной морали редко бывают добрые сердца, что видно из той любви к милитаризму, которую выказывают церковные сановники.

Проблема, которую должны разрешить мы, труднее, чем проблема, стоящая перед христианством. Мы должны научиться смирению перед неизбежным, воздерживаясь от суждений, доброе оно или злое; мы должны сдерживать чувство, которое заставляет христиан говорить: «Да будет воля твоя», — и в то же время признавать, что происходящее может быть злом.

Именно в таком мире, и нигде больше, должны найти себе место наши идеалы. Что человек есть продукт действия причин, не подозревающих о цели, к которой направлены; что его рождение, рост, его надежды и страхи, его любовь и вера суть лишь результат случайного сцепления атомов; что никакой героизм, никакое воодушевление и напряжение мысли и чувств не могут сохранить человеческой жизни за порогом смерти; что вся многовековая работа, все служение, все вдохновение, весь блеск человеческого гения обречены на то, чтобы исчезнуть вместе с гибелью Солнечной системы; что храм человеческих достижений будет погребен под останками Вселенной — все эти вещи, хотя их и можно обсуждать, столь очевидны, что никакая философия, их отвергающая, невозможна. Только в опоре на эти истины, только на твердом фундаменте полного отчаяния можно теперь строить надежное убежище для души.

Мы должны научиться смирению перед неизбежным, воздерживаясь от суждений, доброе оно или злое. Смирение становится более трудным, когда нет веры в Бога, поскольку нет оснований для уверенности, что очевидное зло в мироустройстве на самом деле является благом. Но все же оно возможно, и когда его достигают, преодолевая величайшие затруднения, оно оказывается более благородным, глубоким и проникновенным, чем любое христианское смирение. Поэтому религия, лишенная догм, в некоторых отношениях может быть величественнее и религиознее, чем религия, основанная на вере в то, что в конце концов наши идеалы осуществятся во внешнем мире.

Животная часть человека, понимая, что жизнь коротка и бессильна, страшится смерти и, не желая признавать, что борьба безнадежна, требует другой жизни, в которой ее неудачи обернулись бы триумфами. Божественная его часть, чувствуя незначительность отдельной жизни, думает о смерти мало, и надежды ее не связаны с личным бессмертием. Для животной части человека, преисполненной важности собственных желаний, нестерпима мысль, что вселенной нет до нее дела; полнейшее равнодушие к надеждам и опасениям людей слишком болезненно для самолюбия и потому считается неприемлемым. Божественная часть человека не требует, чтобы мир укладывался в схемы: она принимает его таким, какой он есть, и обнаруживает мудрое согласие, которое ни на что не притязает.

Хорошему миру нужны знание, добросердечие и мужество; ему не нужны скорбное сожаление о прошлом или рабская скованность свободного разума словесами, пущенными в обиход в давно прошедшие времена невежественными людьми. Хорошему миру нужны бесстрашный взгляд и свободный разум. Ему нужна надежда на будущее, а не бесконечные оглядки на прошлое, которое уже умерло».

<- Глава 5 Часть 3. Глава 1 ->

 

Понравилась статья? Поделись с друзьями.

Оставить комментарий

48 − = 44