Занимательная философия

<- Глава 2 Глава 4 ->

Часть 3. Эволюция

 

    Глава 3. Гегель 

 

      Только целое действительно.

 

Жизнь Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770 – 1831) не богата яркими событиями. Это размеренная жизнь университетского профессора, вся без остатка отданная философии. Родился он в Штутгарте в семье высокопоставленного чиновника, в 1793 г. закончил Тюбингенский теологический институт. Несколько лет Гегель живет в Швейцарии, работая в Берне частным преподавателем, с 1801 по 1806 годы преподаёт в Йенском университете, потом редактирует газету в Бамберге, служит ректором гимназии в Нюрнберге, в 1816 г становится профессором философии в Гейдельберге.

В студенческие годы Гегель с сочувствием следил за событиями Французской революции, а впоследствии симпатизировал Наполеону. Вопрос «тварь я дрожащая или право имею?», столь мучительный для Достоевского, для него не существовал. Всемирная история совершается в более высокой сфере, чем та, к которой приурочена моральность, и поэтому моральные требования неуместны по отношению к всемирно-историческим деяниям и к совершающим их лицам. Личные частные цели великих людей содержат в себе субстанциальный элемент, который составляет волю мирового духа. Их следует называть героями, а их действия – лучшими в данное время.

Исходя из сказанного, не трудно догадаться, что не был Гегель и противником войны. Более того, он считал её необходимой. Так как чрезмерно укрепленная система прав личности и собственности несёт угрозу целостности общества, правительство должно время от времени внутренне потрясать ее посредством войн, нарушать и расстраивать наладившийся порядок и право независимости. А индивидам, которые отрываются от целого и неуклонно стремятся к неприкосновенному для-себя-бытию и личной безопасности, дать почувствовать их господина — смерть. Война есть дух и форма, в которой имеется налицо абсолютная свобода нравственной самодовлеющей сущности, т.е. государства, от всякого наличного бытия.

В 1818 г. Гегеля пригласили возглавить кафедру философии в Берлинском университете. Свою первую знаменитую работу «Феноменология духа» Гегель написал еще в Йене, но широкая известность к нему пришла только в 1820-е годы, когда его лекции стали привлекать студентов со всей Германии и из-за её пределов. Незадолго до смерти, в 1830 г., Гегель был назначен ректором Берлинского университета. В Берлине Гегель стал горячим патриотом Пруссии. В этом не было особенного противоречия с его прежними взглядами, так как, не смотря на все его восторги по поводу Пруссии, Гегель, разумеется, не считал мировую историю завершенной. И прусское государство, и Наполеон, были важными, но не абсолютными формами проявлениями мирового духа.

При изучении философии Гегеля большую трудность вызывает его специфический язык. Гегель стремился к тому, что он характеризовал как пластичность изложения, диалектическое движение предложения. В совершенном мышлении, согласно Гегелю, мысли становятся текучими и смешанными. Истина и ложь не являются резко отделенными противоположностями, как это обычно полагают. Ничто не является всецело ложным, и ничто, что мы можем знать, не является всецело истинным. «Мышление не есть покоящийся субъект, неподвижно несущий акциденции, а есть понятие, которое само приводит себя в движение и принимает в себя обратно свои определения». Его противники высмеивали эту манеру. Артур Шопенгауэр (1788-1860) характеризовал гегелевскую философию как галиматью, преподнесенную нарочито туманным языком, чтобы половчее скрыть отсутствие мыслей.

Гегель в свою очередь пренебрежительно отзывался о естественном философствовании. Если оно опирается на созерцательно-поэтическое мышление, — говорил он, — то рождает произвольные комбинации воображения, произведения — ни рыба, ни мясо, ни поэзия, ни философия. Если же обращается к здравому человеческому рассудку, то потчует нас риторикой тривиальных истин, которые с давних пор можно найти в катехизисе или в народных поговорках. Истинные мысли и научное проникновение можно приобрести только в работе понятия. Оно одно может породить ту всеобщность знания, которая есть не обыкновенная неопределенность и скудость здравого человеческого смысла, а развитое и совершенное познание, всеобщность. Знание действительно только как система. Это утверждение следует из основного положения философии Гегеля — лишь целое имеет действительность.

Истинное есть целое. Ничто вполне истинное не может быть сказано относительно отдельных вещей, и в действительности только целое реально. Если действительно хочешь узнать, что такое роза, гвоздика, дуб и т.д., иначе говоря, хочешь постигнуть их понятие, то прежде нужно постигнуть более высокое понятие, лежащее в их основе, понятие «растение», а чтобы в свою очередь постигнуть понятие «растение», опять-таки нужно постигнуть более высокое понятие, от которого зависит понятие «растение», а именно – понятие «органическое тело». Чтобы иметь представление о телах, нужно иметь представление о пространстве, потому что пространство есть всеобщее, тела же, поверхности, линии и точки суть только особенные определения в пространстве. Существенным для науки является то, что все ее целое есть в самом себе круговорот, в котором первое становится также и последним, а последнее также и первым.

Систематичность науки призвана отразить целостность абсолюта. Бытие, которое есть субъект, дух, есть становление себя самого, круг, который предполагает в качестве своей цели и имеет началом свой конец. Можно сравнить это с восточным представлением об эманации, в котором истечения абсолютного суть удаления от его непомутнённой ясности, и дальнейшие порождения менее совершенны, чем предшествующие. Становление понимается лишь как нарастающая утрата, бытие все больше и больше помутняется, и последнее в линии эманации уже не возвращается в первый свет. В противоположность этому, у Гегеля все различия в итоге возвращаются к своему единству.

Соответственно, у него нет непроходимой границы между материей и духом. Гегель говорит, что абсолютное знание должно понять и выразить истинное не как субстанцию только, но равным образом и как субъект. В этом есть пантеистические черты, но Гегель преодолевает пантеизм, показывая его ограниченность и поднимаясь на более высокую точку зрения, для которой  единство субстанции и субъекта уже не будет первоначальным и непосредственным. Для Гегеля «субстанция как субъект есть чистая простая негативностъ, и именно поэтому она есть раздвоение простого, восстанавливающееся равенство или рефлексия в себя самое в инобытии».

«Раздвоение простого» и «восстанавливающееся равенство» — ключевые понятия всей философии Гегеля. Они описывают диалектическую триаду «тезис – антитезис – синтез», первое подчеркивает ее аналитический аспект, второе – синтетический. Антитезис отрицает тезис, а синтез в свою очередь отрицает это отрицание, восстанавливая единство и возвращаясь к тезису на новом, более высоком уровне. Триадичность пронизывает всю гегелевскую философию и придает ей внутреннюю связность, образуя лесенку, по которой познание восходит от изначального ничто к абсолютной идее. Абсолютная идея представляет собой единство мира и знания о нем. При этом познание (рефлексия, сущность) не является чем-то внешним по отношению к бытию и не имеющим никакого касательства к его природе, оно есть движение самого бытия, его углубление вовнутрь.

Первоначальное чистое бытие по своей бессодержательности представляет собой то же самое, как и ничто. Между бытием и ничто нет различия. То, что есть, есть только полагание их как различающихся и исчезание каждого из них в его противоположности, т.е. только чистое становление. Но так как в становлении положенные ранее бытие и ничто только исчезают, то становление есть их совпадение в спокойную простоту, в которой они  не существуют уже каждый для себя, а как снятые, т.е. моменты. Это единство есть наличное бытие, и лишь оно содержит в себе реальное различие между бытием и ничто.

В качестве более очевидного примера подобного единства противоположностей Гегель приводит свет и тьму. Чистый свет и чистая тьма представляют собою две пустоты, которые суть одно и то же. Лишь в помутненном свете и точно так же лишь в освещенной тьме получается впервые возможность что-то различать, так как лишь помутненный свет и освещенная тьма имеют различие в самих себе и, следовательно, суть определенное бытие, наличное бытие.

Если вывод, что бытие и ничто суть одно и то же, кажется для здравого человеческого рассудка удивительным и парадоксальным, то это потому, что рассудок как раз не всегда здрав. Специально культивированный для абстракций и для веры в них, вышеуказанный рассудок предпочитает истине и нераздельности, которую мы повсюду имеем перед собой, такие пустые, сочиненные мыслью вещи, как бытие и ничто. Популярные, в особенности восточные, изречения, гласящие, что всё, что есть, носит зародыш своего уничтожения в самом своем рождении, а смерть есть, наоборот, вступление в новую жизнь, выражают в сущности то же самое единение бытия и ничто.

Все дальнейшие логические определения, да и вообще все понятия философии служат примерами этого единства противоположностей. Наличное бытие, например, получает следующие определения: качество (определенность, как таковая), количество (снятая определенность), мера (качественно определенное количество). Преодоление ограниченности противоположностей, их синтез, обусловливает восхождение к дальнейшим понятиям, которые становятся все менее абстрактными и все более содержательными и конкретными. В итоге все они объединяются в абсолюте, который Гегель называет Абсолютной идеей, Всемирным духом, Богом и т.д. Так возводится впечатляющее здание гегелевской философии, претендующей на то, чтобы включить в себя все человеческое знание. Ранее известные философии выступают в ней как предварительные ступени, этапы самопознания Всемирного духа.

 

    Абсолют завершается через своё развитие.

Чрезвычайно важным является понимание Гегелем целого как сущности, завершающейся через своё развитие. Абсолют для него по существу есть результат, он лишь в конце есть то, что есть поистине. Это сильно отличается от привычного и естественного представления о совершенном и неизменном Боге, в котором нет ни тени перемены. Мотивация Бога к творению мира в этом случае не очень понятна, словно он создаёт его для собственного развлечения. Гегель же представляет Бога и мир как неразрывное целое. Что бы ни содержалось в более богатых формах нашего представления об абсолютном или Боге, в начале это все же — лишь пустое слово. Лишь через творение Бог становится тем, что он есть, из своего внутреннего мира воплощаясь в мир природы и в духовный мир. Абсолютный дух реализуется в множественности наличного, т.е. человеческого, сознания. Разум есть то, благодаря чему и в чем вся действительность имеет свое бытие, что делает истинное результатом. И человек, как разумное существо, есть важная часть Абсолюта, благодаря которой абсолютное себя раскрывает и воплощает. Философия Гегеля, как постигшая Абсолют в понятии, как охватившая полностью всю систему сознания или все царство истины духа, собственно, и есть завершение процесса становления и самопроявления Бога.

Гегель называет выдумками представление о первоначальном райском состоянии человека, в котором он якобы обладал обширным познанием религиозных истин, непосредственно открытых Богом, и природа была открыта его ясному взору, как светлое зеркало божьего творения. По Гегелю, духовной сфере присуще последовательное развитие. Исторический процесс есть восхождение к всё более совершенному самопознанию Всемирного духа, проходящее через стадии сознания, самосознания, разума и духа. Религия и философия завершают становление духа, причем философия является высшею, свободнейшею и мудрейшею формою.

Эволюционная теория Гегеля совершенно не затрагивает природу, в которой он не видит никакого развития. Во всем бесконечном многообразии изменений, совершающихся в природе, Гегель обнаруживает лишь круговращение, которое вечно повторяется. «В природе ничто не ново под луной, и в этом отношении многообразная игра ее форм вызывает лишь скуку». Природа интересует Гегеля только как арена для проявления духа: «Движение идеи природы состоит в том, чтобы из своей непосредственности уйти в себя, снять себя самое и стать духом».

Философия природы вообще самая слабая часть гегелевской системы, подобно космологии у Аристотеля. Она производит прямо-таки странное впечатление. Определение звука, например, Карл Поппер (1902-1994) считал очевидным доказательством мистификации и дерзкого надувательства со стороны Гегеля: «Звук есть смена специфической внеположности материальных частей и её отрицания, — он есть только абстрактная или, так сказать, только идеальная идеальность этой специфичности. Но тем самым эта смена сама непосредственно является отрицанием материального специфического устойчивого существования; это отрицание есть, таким образом, реальная идеальность удельного веса и сцепления, то есть теплота». Планеты Гегель объявляет наиболее совершенными из небесных тел, о звездах же говорит, что они только формальные бытия, а не живое вещество, и что в сравнении с Солнечной системой они так же мало заслуживают внимания, как накожная сыпь или рой мух.

Внимание Гегеля было сосредоточено не на природных явлениях, которые он считал неизменными и постоянными, а на духовных. Подобно сторонникам теории прогресса, он считал принципиально важным неуклонное развитие науки и свободы личности. Какое значение Гегель придавал науке, мы уже видели, настало время познакомиться с его пониманием свободы. Прогресс в сознании свободы, по Гегелю, составляет основное содержание всемирной истории.

 

    Философия истории

«Бог правит миром; содержание его правления, осуществление его плана есть всемирная история. Следовательно всемирная история есть вообще проявление духа во времени, подобно тому как природа проявляется в пространстве. Именно дух, его разумная и необходимая воля, руководил и руководит ходом мировых событий.

Внедрение и проникновение принципа свободы в мирские отношения является длительным процессом, который составляет самую историю. Свобода состоит лишь в том, чтобы знать и иметь в виду такие общие субстанциальные предметы, как право и закон, и создавать соответствующую им действительность – государство. Свобода не есть нечто непосредственное и природное, но, напротив того, сперва нужно заслужить и приобрести ее. Поэтому естественное состояние оказывается скорее состоянием бесправия, насилия, вызываемых необузданными естественными влечениями бесчеловечных поступков и ощущений. Свободу всегда понимают превратно, признавая ее лишь в формальном, субъективном смысле, ограничение произвола принимается за ограничение свободы. Наоборот, такое ограничение является просто условием, делающим возможным освобождение, а общество и государство являются такими состояниями, в которых осуществляется свобода. Государство есть божественная идея как она существует на земле.

Достоинству философского рассмотрения соответствует только такая точка зрения, согласно которой история начинается лишь с того времени, когда в мире начинает осуществляться разумность. Лишь в государстве, в котором развилось сознание о законах, совершаются обдуманные действия, сопровождаемые ясным сознанием о них.

В Азии воссиял свет духа, и благодаря этому началась всемирная история. В Передней Азии возникли все религиозные и все государственные принципы, но лишь в Европе они развились. Всемирная история направляется с Востока на Запад, так как Европа есть безусловно конец всемирной истории, а Азия ее начало. Восток знал и знает только, что один свободен, греческий и римский мир знает, что некоторые свободны, германский мир знает, что все свободны. Итак, первая форма, которую мы видим во всемирной истории, есть деспотизм, вторая – демократия и аристократия, третья – монархия.

Китай. Итак, мы должны начать с Востока. Изложение истории должно начинаться с китайского государства, потому что оно есть древнейшее. Мы видим, что Китай уже рано достиг такого состояния, в котором он находится теперь, потому что всякая возможность изменений исключена, так как еще нет противоположности между объективным бытием и субъективным стремлением к нему, и незыблемое, всегда вновь проявляющееся начало заменяет то, что мы назвали бы историческим элементом. Китайское государство основано лишь на нравственной семейной связи. Китайцы сознают себя принадлежащими к своему семейству и в то же время сынами государства. В самой семье они не являются личностями, так как то субстанциальное единство, в котором они находятся в ней, является кровным и естественным единством. Они не являются личностями и в государстве, так как в нем господствует патриархальное отношение и управление основано на проявлении отеческой заботливости императора, который поддерживает порядок во всем. И если не существует различий, обусловливаемых происхождением, и всякий может достигнуть высших должностей, то именно в этом равенстве сказывается не признание глубокого значения человеческого достоинства, достигаемое путем борьбы, а низкое самомнение, еще не дошедшее до установления различий.

Семейные обязанности безусловно признаются и предписываются законом. Сын не имеет права начать разговор с отцом, когда тот входит в комнату; он должен, так сказать, прижаться к двери и не может выйти из комнаты без позволения отца. Когда отец умирает, то траур сына должен продолжаться три года; он должен не есть мяса и не пить вина; дела, которыми он занимался, даже государственные, приостанавливаются, так как он должен удалиться от них; даже император, только что вступивший на престол, не занимается в течение этого времени своими государственными делами. Пока продолжается траур, никто из членов семьи не может вступать в брак. Мать почитается так же, как и отец. В Китае у каждой семьи есть комната предков, где все ее члены собираются каждый год; там помещаются изображения тех из них, которые занимали высокие места, а имена тех мужчин и женщин, которые были менее важны для семьи, написаны на табличках; затем вся семья обедает вместе, причем более богатые угощают более бедных.

У китайцев все проступки как в семье, так и в государстве наказываются телесно. В Китае каждый мандарин может быть приговорен к наказанию ударами бамбуковой тростью, и даже высшие и знатнейшие министры, вице-короли, даже любимцы императора наказываются ударами бамбуковой тростью. После этого император по-прежнему проявляет к ним дружеское расположение, и сами они по-видимому нисколько не смущаются этим. Что касается вменения, то не делается различия между умышленными и неумышленными поступками, между действиями, в которых кто-либо действительно виновен, и случайными поступками, так как случайное действие так же вменяется в вину, как и умышленное, и тот, кто является случайной причиной смерти человека, присуждается к смерти. Всякого, находившегося в какой-нибудь связи с преступником, в особенности если дело идет о преступлениях против императора, ждет гибель: все ближайшие родственники замучиваются до смерти. По отношению к вменению или невменению ужасно то, что отрицаются всякая субъективная свобода и наличность морального элемента при совершении какого-нибудь поступка. В Китае не может существовать большого различия между рабством и свободой, так как перед императором все равны, т.е. все одинаково бесправны. Так как отсутствует честь и ни у кого нет особых прав по сравнению с другими, то преобладает сознание униженности, легко переходящее в сознание низости. Отсюда вытекает глубокая безнравственность китайцев: известно, что они обманывают при всякой возможности; друзья обманывают друг друга, и никто из них не видит ничего дурного в поступке своего друга, если его обман не удастся или становится известным. Китайцы чрезвычайно суеверны; в основе этого суеверия лежит именно внутренняя несамостоятельность, и она предполагает нечто противоположное духовной свободе. При всяком начинании, например при выборе места для постройки дома или гробницы и т.п., спрашивают совета прорицателей.

Индия подобно Китаю является как древней, так и современной еще формой, которая осталась неподвижной и устойчивой и достигла наиболее полной внутренней законченности. Индия всегда была страною, являвшейся предметом стремлений, и теперь еще она кажется нам чудесным царством, очарованным миром. В противоположность китайскому государству, всем учреждениям которого свойственна в высшей степени прозаическая рассудочность, Индия является страной, где господствуют фантазия и чувство. Следует определить характер грезящего духа как общего принципа индийской натуры. Дух погружается в эти грезы, и они заставляют его блуждать в разных направлениях, являясь как бы его реальностью и чем-то серьезным для него, и дух оказывается жертвой этих конечных предметов как его властителей и богов. Таким образом все – солнце, луна, звезды, Ганг, Инд, животные, цветы, – все является для него богом, и так как именно в этой божественности конечное перестает быть постоянным и прочным, его смысл совершенно исчезает. Божественное не индивидуализировалось, не стало субъектом, конкретным духом, но унизилось, стало вульгарным и бессмысленным.

Что же касается политической жизни индусов, то прежде всего следует обратить внимание на прогресс в этом отношении по сравнению с Китаем. Для органической жизни нужна, с одной стороны, единая душа, с другой стороны – расчленение на различия, которые обособляются и в своем обособлении развиваются в целую систему. В этом отношении в Индии обнаруживается значительный прогресс, заключающийся в том, что из деспотического единства образуются самостоятельные члены. Этими различиями являются касты. В каждом разумном государстве есть различия, которые должны обнаруживаться: индивидуумы должны достигнуть субъективной свободы и устанавливать эти различия из себя. Однако в Индии еще нет речи о свободе и о внутренней нравственности; обнаруживающиеся различия являются лишь различиями занятий, сословий. В Индии мы находим ту особенность, что принадлежность индивидуума к данному сословию по существу дела обусловливается его происхождением и что он вынужден принадлежать к этому сословию. Именно благодаря этому возникающая конкретная жизненность замирает здесь, и оковы препятствуют развитию едва зарождающейся жизни, благодаря этому совершенно уничтожается видимость осуществления свободы в этих различиях. Все окаменело в обособлениях, и над этим окаменением господствует произвол. Не существует ни нравственности, ни человеческого достоинства; дурные страсти превозмогают; дух блуждает в мире грез, и уничтожение является высшим началом. Это можно сравнить с тем, как совершенно опустившийся в физическом и духовном отношениях человек делает свое существование бессмысленным и нестерпимым, и лишь благодаря опиуму создает себе мир грез и счастье безумия.

В нравственном отношении индусы стоят чрезвычайно низко. Коварство и хитрость являются основными чертами характера индуса; он склонен к обману, воровству, грабежу, убийству; он унижается и раболепствует пред победителем и властителем, но бывает совершенно беспощаден и жесток по отношению к побежденному и подчиненному. Для гуманности индусов характерно то, что они не убивают ни одного животного, основывают и содержат богатые госпитали для животных, особенно для старых коров и обезьян, но во всей стране нельзя найти ни одного приюта для больных и престарелых людей. Индусы не наступают на муравьев, но безжалостно дают гибнуть бедным странникам. Особенно безнравственны представители высшей касты брамины. По словам англичан, они только едят и спят. Если что-либо не воспрещено установленными для них предписаниями, то они руководятся исключительно своими влечениями; когда они вмешиваются в общественную жизнь, они оказываются жадными, лживыми, сладострастными; они проявляют смирение по отношению к тем, кого они боятся, и вымещают это на своих подчиненных. Я не знаю, говорит один англичанин, среди них ни одного честного человека. Так что преувеличенные толки об индийской мудрости оказались далеко не соответствующими действительности.

Вследствие этого совсем не оказывается подлинной основы государства, принципа свободы, следовательно не может существовать настоящего государства. Это имеет первостепенное значение; если Китай всецело представляет собой государство, то индийское политическое существование таково, что там есть лишь народ, а не государство.

Китай и Индия находятся еще, так сказать, за пределами всемирной истории. У обеих этих наций отсутствует – приходится сказать, совершенно, – существенное сознание понятия свободы.

Персидское царство. Принцип развития впервые обнаруживается в истории Персии, и поэтому всемирная история, собственно говоря, начинается с её истории. Персидское государство разрушилось, и от его процветания сохранились только жалкие остатки. Его красивейшие и богатейшие города, Вавилон, Суза, Персеполь, совершенно разрушены, и лишь немногие развалины указывают нам, где находились эти города. Между тем как Китай и Индия остаются неизменными и влачат естественное растительное существование до настоящего времени, в Персии происходило развитие и совершались перевороты, которые одни только свидетельствуют об историческом состоянии.

В персидском государстве соединены все те три географических момента, которые мы прежде рассматривали отдельно друг от друга. Во-первых, плоскогория Персии и Мидии, затем долины Евфрата, Тигра, и Нила, где процветали земледелие, промышленность и науки, наконец третий элемент, а именно нации, подвергающие себя опасностям, связанным с мореплаванием, сирийцы, финикияне, обитатели греческих колоний в Малой Азии.

Господствующее положение в персидском государстве занимал сам персидский народ, который, объединив всю Переднюю Азию, столкнулся с греками. Персы, свободный горный и кочевой народ, господствовавший над более богатыми, более культурными и цветущими странами, в общем все-таки сохранили основные черты своего прежнего образа жизни. На родине царь являлся другом среди друзей, вне ее он являлся властителем, которому все подчинялись и выражали свою покорность, платя подати. Гробницы царей находились в собственно Персии, и там царь иногда посещал своих земляков, с которыми он поддерживал совершенно простые отношения. Он привозил им подарки, между тем как у других наций народ должен был давать подарки царю.

Здесь, в Персии, впервые появляется свет, который светит и освещает иное, так как свет, впервые возвещенный Зороастром, принадлежит миру познания, духу как отношению к иному. Свет не делает различий; солнце светит для справедливых и несправедливых, для высших и низших, и для всех оно одинаково щедро и благотворно. Добро, к которому все могут одинаковым образом приближаться и в котором все могут одинаково очищать себя. Благодаря тому, что всякий причастен принципу, он приобретает ценность для себя самого. Персидская религия не есть идолопоклонство, в ней поклоняются не отдельным предметам, существующим в природе, а самому всеобщему.

В состав персидского государства входил и Египет, страна развалин по преимуществу, издавна считавшийся страной чудес и в новое время возбуждавший к себе величайший интерес. Его развалины, конечный результат бесконечных трудов, превышают своим исполинским величием и громадностью все сохранившиеся остатки древности. У египтян преобладает рассудочность постановлений закона. Вследствие рациональности египетских учреждений древние считали Египет образцом нравственно урегулированного строя, приближавшегося к идеалу. Спокойный полицейски урегулированный строй не похож на китайский, и в Египте мы имеем дело с совершенно иначе волнующимся и порывистым духом.

Прежде всего особенно замечательно то, что, по словам Геродота, египтяне впервые выразили мысль, что душа человека бессмертна. Из представления о бессмертии духа вытекает, что человеческому индивидууму присуща бесконечная ценность. По смерти египтянина его судили. Главным изображением на гробницах является суд в царстве мертвых: Осирис, позади которого находится Исида, изображается с весами, а перед ним стоит душа умершего. Допущение умерших в царство Осириса имело еще и тот более глубокий смысл, что индивидуум соединялся с Осирисом; поэтому и на крышках гробов выражалось представление о том, что умерший сам стал Осирисом. Таким образом выражается соединение человеческого и божественного.

Резюмируя теперь то, что было сказано здесь об особенностях египетского духа во всех отношениях, мы находим, что основное воззрение заключается в том, что в нем насильственно соединены оба противоречащие друг другу элемента действительности: погруженный в природу дух и стремление к его освобождению. Разрешение и освобождение восточного духа, который дошел в Египте до постановки задачи, конечно, таково: внутренняя суть природы есть мысль, которая существует лишь в человеческом сознании.

Таким образом, египетский дух являлся исходным пунктом для внутреннего или соответствующего понятию перехода к Греции; но Египет стал провинцией великого персидского государства, и исторический переход совершается при соприкосновении персидского мира с греческим. Мы здесь впервые наблюдаем исторический переход, т.е. связанный с исчезновением государства. Китай и Индия, как мы уже сказали, продолжают существовать, а Персия нет; переход к Греции является, правда, внутренним, но здесь он является как переход господства также и внешним, причем с тех пор этот факт постоянно повторяется. Ведь греки передают скипетр и культуру римлянам, а германцы покоряют римлян.

При более точном рассмотрении этого перехода возникает вопрос: почему Персия разрушилась, между тем как Китай и Индия продолжают существовать? Здесь следует прежде всего устранить предрассудок, будто продолжительное существование лучше исчезновения: несокрушимые горы не лучше благоухающей розы, быстро лишающейся лепестков. В Персии начинает проявляться принцип свободного духа в противоположность естественности, а следовательно это природное существование увядает, приходит в упадок; в персидском государстве заключается принцип отделения от природы, и поэтому оно стоит выше тех миров, которые погружены в природу. Благодаря этому обнаружилась необходимость прогресса: дух открыл себя и он должен осуществлять себя. Светом персов начинается духовное созерцание, и в нем дух прощается с природой.

Греция. У греков мы сразу чувствуем себя дома, потому что мы находимся в сфере духа. Греческую историю можно разделить на три периода: первый из них является периодом выработки реальной индивидуальности; второй – периодом её самостоятельности и её счастья в победе над внешним врагом при столкновении с предшествующим всемирно-историческим периодом; наконец третий период есть период упадка и падения при столкновении с последующим органом всемирной истории. Мы можем раз навсегда сказать, что тот же самый процесс мы наблюдаем вообще в жизни каждого всемирно-исторического народа.

В начале истории Греции происходит переселение и смешение отчасти туземных, отчасти совершенно чужеземных племен; и именно в Аттике, население которой должно было достигнуть высшего расцвета греческой цивилизации, нашли себе приют разнороднейшие племена и семьи.. Таким образом, греки, подобно римлянам, возникли благодаря стечению разнообразнейших наций, и таким способом образовался каждый всемирно-исторический народ.

Греческий дух был сознанием духа, но ограниченного духа, существенным ингредиентом которого был природный элемент. В Греции природа и дух находятся друг к другу в таком отношении, что природа является лишь исходным пунктом. Это унижение природы выражается в греческой мифологии как поворотный пункт в развитии целого, как война богов, как низвержение титанов потомством Зевса. В этом выражается представление о переходе от восточного духа к западному, так как титаны являются природным началом, силами природы, которых лишают власти. Правда, им еще поклоняются и впоследствии, но не как правителям, потому что они изгнаны на край земли. Титаны суть силы природы: Уран, Гея, Океан, Селена, Гелиос и т.д. Кронос есть господство абстрактного времени, которое пожирает своих детей. Дикая производительная сила сдерживается, и Зевс выступает как глава новых богов, которые имеют духовное значение и сами являются духом. Нельзя выразить этого перехода определенней и наивней, чем это делается здесь; новое царство богов возвещает, что их собственная природа духовна.

О греках в первой и подлинной форме их свободы мы вообще можем утверждать, что у них не было совести: у них господствовала привычка жить для отечества без дальнейшей рефлексии. Они не знали абстракции государства, существенной для нашего рассудка, но целью для них являлось живое отечество: эти Афины, эта Спарта, эти храмы, эти алтари, эта форма совместной жизни, этот круг сограждан, эти нравы и привычки. Для грека отечество было необходимостью, без которой он не мог жить. Демократический государственный строй оказывается здесь единственно возможным: граждане еще не сознают частных интересов, а следовательно и зла; объективная воля не раздроблена в них.

Дух мог лишь в течение непродолжительного времени оставаться на той точке зрения прекрасного духовного единства, которую мы только что охарактеризовали, и источником дальнейшего прогресса и гибели явился элемент субъективности, моральности, подлинной рефлексии и внутреннего мира. Прекраснейший расцвет греческой жизни продолжался лишь приблизительно 60 лет, от Персидских войн (492 до н.э.) до Пелопоннесской войны (431 до н.э.). Софисты, учителя мудрости, впервые распространили субъективную рефлексию и то новое учение, согласно которому каждый должен действовать по своему собственному убеждению. Как только появляется рефлексия, у всякого оказывается свое собственное мнение; люди исследуют, нельзя ли улучшить право, вместо того чтобы придерживаться существующего, они находят убеждение в себе, и таким образом возникает субъективная независимая свобода, при которой индивидуум в состоянии, даже выступая против существующего государственного строя, основывать все на своей совести. У всякого оказываются свои принципы, и соответственно своим воззрениям он убежден, что в этом-то и заключается наилучшее и что оно должно быть осуществлено в действительности. Об этом упадке упоминает уже Фукидид, говоря, что всякий полагает, что без него дела идут плохо.

Когда Сократ утверждал, что человек может действовать, руководясь разумением, убеждением, – он признал, что субъект имеет решающее значение в противоположность отечеству и обычаю. Правда, сам Сократ еще выполнял свои обязанности как гражданин, но для него истинным отечеством был мир мыслей, а не это существующее государство и его религия.

Рим. Призвание римского мира заключалось в том, чтобы наложить оковы на нравственных индивидуумов, собрать всех богов и всех духов в пантеон мирового владычества и сделать из всего нечто абстрактно-всеобщее. Различие между римским и персидским принципами заключается именно в том, что первый подавляет всякую жизненность, между тем как последний в наиболее полной мере допускает ее сохранение. Так как целью государства является то, чтобы индивидуумы в своей нравственной жизни приносились в жертву, мир погружается в печаль: его сердце надорвалось, уже нет естественности духа, чувствующего несчастье. Но лишь благодаря этому чувству мог возникнуть сверхчувственный, свободный дух в христианстве.

Все историки единогласно повествуют, что уже в древности на холмах Рима бродили пастухи под предводительством вождей, что первоначально Рим существовал как разбойничье государство, и что с трудом удалось объединить живших порознь обитателей окрестностей для совместной жизни. Это основание государства следует признать существенной основой своеобразия Рима. Ведь оно непосредственно влечет за собой в высшей степени суровую дисциплину, равно как и самопожертвование для достижения цели союза. Государство, которое только что образовалось и основано на насилии, должно быть поддерживаемо насилием. За ту суровость, которая проявлялась к римлянину в государстве, он вознаграждался тою суровостью, которую он проявлял по отношению к своей семье: с одной стороны, он был рабом, с другой – деспотом. Это составляет римское величие, отличительною особенностью которого являлась суровая непреклонность в единстве индивидуумов с государством, с законом государства и с повелениями государства.

Несвободной, бездушной и бессердечной рассудочности римского мира мы обязаны возникновением и развитием положительного права. Если они таким образом формально подарили нам многое, то мы можем находить применение для этого дара и пользоваться им, не делая себя жертвами этой сухой рассудочности, не считая ее для себя окончательным воплощением мудрости и разума.

Частное право состоит именно в том, что личность получает значение как таковая в реальности, придаваемой ею себе, в собственности. Живой государственный организм и одушевлявший его римский образ мыслей низведены теперь к раздробленности мертвого частного права. Подобно тому, как при гниении физического тела каждая точка его начинает жить своею отдельною жизнью, но это лишь жалкая жизнь червей, так и здесь государственный организм распался на атомы частных лиц. И развитие частного права, которое установило этот возвышенный принцип, было связано с разложением политической жизни. Римский принцип целиком основывался на господстве и военной власти; он не заключал в себе никакого духовного центра для целей творчества и духовного наслаждения. Патриотическая цель поддержать государство исчезает, когда субъективное стремление к владычеству становится господствующею страстью. Граждане стали чужды государству, потому что они не находили в нем объективного удовлетворения.

Христианство. В начале существования империи, принципом которой являлись, как мы выяснили, доведенная до бесконечности конечность и партикулярная субъективность, благодаря тому же принципу субъективности родилось спасение мира. Природа бога, то, что он есть чистый дух, открывается людям в христианской религии. Христианский мир есть мир завершения, принцип осуществлён, и поэтому исполнились времена: идея уже не может найти в христианстве ничего неудовлетворенного.

Благочестие обращенного в христианство не должно оставаться в глубине его души, но должно осуществляться в действительном настоящем мире, который должен руководиться предписаниями абсолютного духа. Задача заключается в том, чтобы идея духа была внесена и в духовный, непосредственно существующий мир. С давних пор желали установить противоположность между разумом и религией, равно как между религией и миром, но при более точном исследовании она оказывается лишь различием. Таким образом, свобода в государстве поддерживается и подтверждается религией, так как нравственное право в государстве есть лишь осуществление того, что составляет основной принцип религии. Задача истории состоит лишь в том, чтобы религия являлась человеческим разумом, чтобы религиозный принцип, присущий сердцу человека, осуществлялся и как мирская свобода. Таким образом, уничтожается разлад между внутренним миром сердца и наличным бытием. Однако к осуществлению этого призван другой народ или призваны другие народы, а именно германские. В самом древнем Риме христианство не может найти настоящей почвы для себя и сформировать государство.

После распада Римской империи мы видим христианскую религию в двух формах: с одной стороны – цивилизованные народы, усвоившие греческую науку и утонченную восточную культуру, с другой стороны – варварские народы, которым еще предстояло усвоить начатки цивилизации. История высокообразованной Восточной римской империи, где, как следовало бы думать, дух христианства мог бы быть понят в своей истинности и чистоте, представляет нам тысячелетний ряд беспрестанных преступлений, слабостей, низостей и проявлений бесхарактерности, ужаснейшую и поэтому всего менее интересную картину. При свете, сияющем во мраке, конечно видны краски, но он не дает одухотворенной картины. Византийское государство является великим примером того, как христианская религия может оставаться абстрактною у просвещенного народа, если вся организация государства и законов не перестроена по ее принципу. У варварских народов процесс усвоения культуры начинается с самого начала и исходным пунктом является христианство. Таким образом, эти государства представляют в высшей степени замечательный контраст, являющийся для нас великим примером, доказывающим необходимость того, чтобы народ создал свою культуру в смысле христианской религии.

Германцы. С внешней стороны германский мир представляется лишь продолжением римского. Но в нем жил совершенно новый дух, благодаря которому должен был возродиться мир, свободный и самостоятельный. Европейская история есть история развития церкви и государства, обнаружения противоположности их принципов, и, наконец, примирения этой противоположности. Соответственно, следует рассмотреть три периода этого мира.

Первый период начинается с появления германских народов в римском государстве, с первоначального развития этих народов, которые, приняв христианство, овладели Западом. Эта эпоха, в которой духовное и светское являются лишь различными сторонами, продолжается до Карла Великого (747-814).

Во втором периоде результатом развития этих двух сторон является последовательная самостоятельность и противоположность – церкви для себя как теократии и государства для себя как феодальной монархии. Карл Великий поддержал папство в борьбе против лангобардов и римской знати; таким образом был заключен союз между духовною и светскою властью, и после того как состоялось примирение, на земле должно было наступить царство небесное. Но именно в это время вместо духовного небесного царства христианский принцип представляется превратившимся из внутреннего в нечто внешнее и совершенно извращенным. Христианская свобода обратилась в свою собственную противоположность как в религиозном, так и в светском отношении, превратившись, с одной стороны, в суровое порабощение, с другой стороны – в высшей степени безнравственную распущенность и грубость всех страстей. Обнаруживается противоположность церкви и государства. Эта противоположность существует лишь потому, что церковь, которая должна была соблюдать святость, сама унижается до полной светскости, и светскость является тем более презренною, что все страсти оправдываются религией.

Второй период кончается, и третий начинается в первой половине XVI века. Тогда в мирянах пробуждается сознание, что и они вправе судить о нравственности, справедливости, честности и деятельности человека. Пробуждается сознание своих прав благодаря восстановлению христианской свободы. Этот третий период германского мира продолжается от реформации до нашего времени. Здесь принцип свободного духа стал знаменем мира, и из этого принципа развиваются общие основные положения разума. Чистая искренность германской нации явилась подходящей почвой для освобождения духа.

Это и есть то знамя, под которым мы служим и которое мы несем. Начавшаяся с тех пор эпоха, продолжающаяся и теперь, не имела и не имеет иной задачи кроме осуществления этого принципа в мире. Теперь право, собственность, нравственность, правление, конституция и т.д. должны быть определяемы вообще для того, чтобы они соответствовали понятию свободной воли и были разумны. В этом смысле следует понимать, что государство основано на религии. Государства и законы суть не что иное, как проявления религии в отношениях, существующих в действительности.

Это примирение государства и церкви наступило для себя непосредственно. Ещё не происходит преобразования государства, системы прав, потому что то, что в себе справедливо, сперва должно быть найдено мышлением. Законы свободы ещё должны развиться в систему того, что в себе и для себя справедливо. Дух ещё не сразу после реформации выступает в этой законченности. Мы должны теперь рассмотреть светскую сторону, формирование государств и раскрытие всеобщего, развитие сознания всеобщих законов свободы.

Важным последствием реформации оказалась борьба протестантской церкви за политическое существование. Это произошло во время Тридцатилетней войны, в которой сперва Дания, а затем Швеция отстаивали дело свободы. Первая была вскоре вынуждена уйти с поля битвы, а последняя под предводительством славного северного героя Густава Адольфа начала войну с огромными силами католиков. Тогда все европейские державы за немногими исключениями, как бы возвращаясь к тому источнику, из которого они вышли, ринулись в Германию, где предстояла борьба за право на искренность, ставшую религиозной. Благодаря Вестфальскому миру протестантская церковь была признана самостоятельною к ужасному позору и унижению для католической церкви.

Но впоследствии протестантская церковь расширила и вполне упрочила свою политическую гарантию благодаря тому, что одно из принадлежавших ей государств возвысилось настолько, что стало самостоятельной европейской державой. Это государство должно было возникнуть вместе с протестантизмом: это – Пруссия, которая, выступив в конце XVII века, нашла в лице Фридриха Великого такое лицо, которое, если и не основало, то усилило и упрочило ее, и в Семилетней войне она выдержала борьбу за это усиление и упрочение. Фридрих II доказал самостоятельность своей державы тем, что он сопротивлялся силам почти всей Европы, союзу её главных держав. Фридриха II следует ставить высоко в особенности потому, что он постигнул мыслью всеобщую цель государства и первый из правителей отстаивал всеобщее в государстве, а частное устранял, если оно противоречило государственной цели. Его бессмертным творением был отечественный свод законов, гражданское право. Он дал единственный пример того, как отец заботится о благе своего домашнего круга, старательно обеспечивает благо своих поданных и энергично правит ими.

Просвещение. Три факта: возрождение наук, расцвет изящных искусств и открытие Америки и пути в Ост-Индию можно сравнить с утреннею зарею, которая после долгих бурь впервые опять предвещает прекрасный день. Этот день был днем торжества всеобщности, который, наконец, наступает после продолжительной, богатой последствиями и ужасной ночи средних веков. Теперь мышление есть ступень, достигнутая духом. Теперь возник общий интерес к рассмотрению данного мира и к изучению его. Сознание мышления было впервые избавлено Декартом от той софистики мышления, которая делает все колеблющимся. Глаз человека стал ясным, его чувства были возбуждены, мышление стало работать и объяснять. Законы природы были противопоставлены чудовищному суеверию того времени и всем представлениям о чуждых могучих силах, победа над которыми представлялась возможной лишь благодаря магии.

Французская революция. В Германии просвещение стояло на стороне теологии; во Франции оно тотчас же приняло направление, враждебное церкви. В Германии всё в светских делах уже было улучшено благодаря реформации: такие пагубные институты, как обязательное безбрачие, бедность и леность уже были отменены, не существовало никакого мёртвого богатства церкви и никакого направленного против нравственности принуждения, являющегося источником и причиною пороков; не существовало ни той невыразимой несправедливости, которая возникает благодаря вмешательству церковной власти в светское право, ни другой несправедливости, выражающейся в освящаемой помазанием легитимности королей, т.е. в произволе государей.

Во Франции принцип свободы воли оказался враждебным существовавшему праву. Состояние Франции в то время представляет собою запутанный агрегат привилегий, вообще совершенно бессмысленных и неразумных, бессмысленное состояние, с которым в то же время соединялась крайняя испорченность нравов. Чрезвычайно суровые притеснения, которым подвергался народ, затруднительное положение правительства, не знавшего, как достать средства для роскоши расточительного двора, подали повод к недовольству. Мысли, понятию права, сразу было придано действительное значение, и ветхие подмостки, на которых держалась несправедливость, не могли устоять. Итак, с мыслью о праве теперь была выработана конституция, и отныне все должно было основываться на ней. С тех пор, как солнце находится на небе и планеты обращаются вокруг него, не было видано, чтобы человек стал на голову, т.е. опирался на свои мысли и строил действительность соответственно им. Это был великолепный восход солнца, все мыслящие существа праздновали эту эпоху. В то время господствовало возвышенное, трогательное чувство, мир был охвачен энтузиазмом, как будто лишь теперь наступило действительное примирение божественного с миром.

Вслед за Францией почти во все современные государства благодаря французскому завоеванию проник один и тот же принцип, а именно – либерализм торжествовал у всех романских наций, составляющих римско-католический мир, – во Франции, в Италии, в Испании. Но он обанкротился повсюду: прежде всего обанкротилась его главная фирма во Франции, затем в Испании, в Италии, и притом по два раза в тех государствах, где он был вводим. Дело в том, что принцип, исходящий из того, что оковы могут быть сброшены с права и свободы без освобождения совести, что революция возможна без реформации, ошибочен. Таким образом, все эти страны вернулись к своему прежнему состоянию.

Америка. Далее, если мы сравним Северную Америку с Европой, то мы найдем в ней пример существующей много лет республиканской конституции. Субъективное единство существует, потому, что во главе государства стоит президент, который для предотвращения могущих у него возникнуть честолюбивых монархических стремлений избирается только на четыре года. Всеобщая охрана собственности и почти полное отсутствие податей являются фактами, которые постоянно прославляются. В этом выражается и основная характерная черта, заключающаяся в стремлении частных лиц к наживе и к прибыли, в преобладании частных интересов, причем к общему стремятся здесь лишь для достижения собственных выгод. Конечно, существуют правовой порядок, формальные законы, но эта формальная законность существует без честности, и таким образом об американских купцах идет дурная молва, что они обманывают, прикрываясь правом. Что же касается политики в Северной Америке, то общая цель ещё не определилась как нечто само по себе постоянное, и ещё не существует потребности в прочной солидарности, потому что настоящее государство и настоящее правительство возникают лишь тогда, когда богатство и бедность становятся очень велики и когда возникают такие отношения, при которых огромная масса уже не может удовлетворять свои потребности так, как она привыкла. Но это напряжённое состояние ещё не угрожает Америке, так как она постоянно может в значительной степени использовать исход, заключающийся в колонизации, и множество людей непрерывно устремляется в равнины, по которым протекает Миссисипи. Лишь тогда, когда в Северной Америке, как в Европе, прекратится простое увеличение числа земледельцев, жители, вместо того чтобы стремиться на поля, позаботятся о развитии городской промышленности и транспорта, образуют компактную систему гражданского общества, и у них появится потребность в органическом государстве. У Североамериканских Соединенных Штатов нет ни одного соседнего государства, с которым они находились бы в таких же отношениях, в каких европейские государства находятся между собой, за которым они должны были бы с недоверием следить и против которого им приходилось бы иметь постоянное войско. Следовательно, Америка есть страна будущего, в которой впоследствии обнаружится всемирно-историческое значение; в эту страну стремятся все те, кому наскучил исторический музей старой Европы.

Всемирная история – процесс развития духа. В том, что всемирная история есть этот процесс развития и действительное становление духа, – процесс, открывающийся при рассмотрении тех изменчивых картин, которые представляются взору в составляющих ее историях, – заключается истинная теодицея, оправдание бога в истории. Примирить дух со всемирной историей и действительностью может только понимание того, что то, что совершилось и совершается повседневно, не только не произошло помимо бога, но по существу есть дело его самого».

<- Глава 2 Глава 4 ->

 

Понравилась статья? Поделись с друзьями.

Оставить комментарий

9 + 1 =