Слишком человеческое

<- Десять заповедей Рождество ->

Преисподняя

 

Кто это придумал?

«- Ты чего, во все это фуфло веришь? — недоверчиво спросил Шурик.
— Не знаю даже, верю или нет, — сказал Колян. — Я раз с мокрухи шел, на душе тоска, сомнения всякие — короче, душевная слабость. А там ларек с иконками, книжечки всякие. Ну я одну и купил, «загробная жизнь» называется. Почитал, что после смерти бывает. В натуре, все знакомое. Сразу узнал. Кэпэзэ, суд, амнистия, срок, статья. Помереть — это как из тюрьмы на зону. Отправляют душу на такую небесную пересылку, мытарства называется. Все как положено, два конвойных, все дела, снизу карцер, сверху ништяк. А на этой пересылке тебе дела шьют — и твои, и чужие, а ты отмазываться должен по каждой статье. Главное — кодекс знать. Но если кум захочет, он тебя все равно в карцер засадит. Потому что у него кодекс такой, по которому ты прямо с рождения по половине статей проходишь. Там, например, такая статья есть — за базар ответишь. И не когда базарил где не надо, а вообще, за любое слово, которое в  жизни сказал. Понял? Как на цырлах ни ходи, а посадить тебя всегда есть за что. Была б душа, а мытарства найдутся. Но кум тебе срок скостить может, особенно если последним говном себя назовешь. Он это любит. А еще любит, чтоб боялись его. Боялись и говном себя чувствовали. А у него — сияние габаритное, крылья веером, охрана — все дела. Сверху так посмотрит — ну что, говно? Все понял? Я почитал и вспоминаю: давно, еще когда я на штангиста учился и перестройка была, что-то похожее в «Огоньке» печатали. И вспомнил, а как вспомнил, так вспотел даже. Человек, значит, при Сталине жил, как теперь после смерти!
— Не въехал, — сказал Шурик.
— Смотри, при Сталине после смерти атеизм был, а теперь опять религия. А по ней после смерти все как при Сталине. Ты прикинь, как тогда было. Все знают, что по ночам в Кремле окошко горит, а за ним — Он. И он тебя любит как родного, а ты его и боишься до усеру, и тоже как бы любить должен всем сердцем. Как в религии. Я про Сталина почему вспомнил — стал думать, как так можно — бояться до усеру и  одновременно любить всем сердцем.
— А если ты не боишься? — спросил Шурик.
— Значит, страха Божия не имеешь. А за это — карцер.
— Какой карцер?
— Там про это немного написано. Главное, тьма там и скрежет зубовный. Я как прочел, полчаса потом думал,  какие у души зубы. Чуть крыша не съехала. Потом дальше стал читать. Так понял, что если  говном вовремя назовешься, даже не назовешься, а в натуре поймешь, что всегда говном был полным, тебе амнистия выйдет — в рай пустят, к нему. Главный кайф у них, как я понял, на кума все время смотреть, как он  на трибуне парад принимает. И ничего им больше не надо, потому что там или это, или зубами у параши скрипеть, и все. И главное, сука, главное в этом деле то, что другого и быть ничего не может — или на верхние нары, или в карцер. Короче, всю систему просек. Только не въехал,  кто так придумал круто?»

В. Пелевин «Чапаев и Пустота».

 

Египет и Шумер

Ад придумали не так давно, примерно две с половиной тысячи лет назад. В более ранние времена посмертное существование никак не связывалось с возможностью непрерывных мучений. Например, в Древнем Египте загробная жизнь представлялась просто как более счастливый вариант земной. Вот примеры заупокойных молитв из «Книги мертвых»: «Поле Удовлетворения. Да буду я здесь хозяином. Позволь мне пахать там. Позволь мне пожинать урожай там. Позволь мне есть там. Позволь мне пить там. Позволь мне зачинать детей там. Позволь мне делать там все вещи, которые делают на земле». И далее: «И пироги, и пиво, и куски мяса из тех, которые суть на алтаре Осириса, будут даны ему; и он придет с миром на Поля Тростника. Пшеница и ячмень будут даны ему там, и он будет благоденствовать там точно так же, как он благоденствовал на земле; и он будет делать то, что ему понравится делать, точно так же, как поступают сонмы богов, которые суть в инобытии…».

Подобные представления, по-видимому, являются очень древними. Свидетельством тому является повсеместно распространенная традиция класть в могилу вещи покойного. Традиция эта дожила от неандертальцев, в погребениях которых находят предметы, которыми они пользовались в повседневной жизни, до наших дней. Очень важной и также живой чертой культа предков является связь потустороннего и земного миров. Покойным нужны наши молитвы и жертвоприношения, а они в свою очередь могут помогать или вредить нам. Как видим, для древних народов мертвецы были существами того же порядка, что и боги, и вполне возможно, что само понятие о богах родилось из культа обожествленных предков.

Позже появилось убеждение, что счастливую и беззаботную жизнь в потустороннем мире нужно заслужить. Скорее всего, эта религиозная реформа началась во время перехода к неолиту и связана с тяжкими испытаниями, выпавшими тогда на долю первобытных охотников. Как уже отмечалось, именно тогда родилось понятие греха, связанное с правильным исполнением религиозного ритуала. При дальнейшем развитии социальных структур первоначальный ритуальный кодекс дополнился нравственным императивом, законом добра. Так что древним египтянам попасть на блаженные поля Иалу было уже непросто. Для этого требовалось не только точно соблюсти многие ритуальные тонкости, но и успешно пройти посмертный суд. Упоминания о суде мы находим уже в самых древних Текстах пирамид. В пирамиде последнего царя V династии Уноса (середина 24 века до н.э.) читаем: «Желает он быть правогласным (оправданным) благодаря тем делам, какие он сотворил. Судят Унаса этого Тефен и Тефнут, не имеющие матери, внемлют ему две Правды. Шу защищает. Две Правды объявляют приговор».

Центральный момент суда — взвешивание сердца покойного: на одной чашечке весов находится сердце, на другой перо богини Правды. Если сердце и перо весят одинаково, покойный признается оправданным и отправляется в цветущие поля Иалу. Но если суд пройти не удаётся, то ни в какой ад грешник не отправляется. Его ждёт небытие, вторая, окончательная смерть, а именно его пожирает страшное чудовище Амамат — полульвица, полугиппопотам с головой крокодила.

Таким образом, у египтян не было никакого представления о преисподней. Впервые представление о печальной участи покойников мы находим в Шумере. Шумеры полагали, что после смерти человек превращается в тень и навечно спускается в страну, «из которой нет возврата» — Кур. В эпосе о Гильгамеше о Куре говорится:

Дом, откуда вошедший никогда не выходит,
Дом, где живущие лишаются света,
Где их пища прах и еда их глина,
А одеты, как птицы, одеждою крыльев,
И света не видят, но во тьме обитают.

Как видим, у шумеров уже не было веры в могущество предков и надежды на их защиту и помощь. Каким образом первоначальный культ предков мог претерпеть такую значительную трансформацию? Причиной её могло стать изменение в восприятии мира, которое произошло с появлением земледелия. Земледелец уделяет большое внимание производительной силе Земли, передающейся растениям через их корни. С эпохи неолита мир воспринимается как трехчастный – Небо, Земля и Подземное царство. Широко распространённым символом становится Мировое древо, которое соединяет все три части мира. Небо осталось обиталищем богов, Подземное же царство стали населять души умерших людей. Противоположность образов восхождения на Небо и нисхождения в Подземное царство распространилось и на образ жизни их обитателей. Загробный мир стал представлять собой мрачное царство без солнечного света и радостей, где умершие были обречены скитаться жалкими тенями.

Греция

Под влиянием шумеров подобные представления широко разошлись по миру. У евреев подземное царство называлось Шеол, у греков Аид. Постепенно, по мере усиления этических норм, безрадостное существование покойных в Подземном царстве превратилось в настоящие мучения для грешников. Процесс этот лучше всего прослеживается у греков.

У Гомера (8 век до н.э.) умершие, по древнему обычаю, еще скитаются по Аиду печальными тенями. Тень Ахилла безутешна («Одиссея», песнь XI):

О Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся;
Лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле,
Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный,
Нежели здесь над бездушными мертвыми царствовать мертвый.

Особое наказание в Аиде из людей несут только двое – Тантал и Сизиф, провинившиеся перед богами. Тантал надеялся испросить у богов бессмертия для всех людей, и для этого принес в жертву самое дорогое – собственного сына. Но жертва оказалась неугодна олимпийцам. Более всего, кажется, им не понравилось то, что Тантал хотел угостить их жертвенным мясом обманом, не предупредив. Царь Коринфа Сизиф всего лишь помог речному богу Асопу найти его дочь, украденную Зевсом. А когда оскорбившийся Зевс послал к Сизифу смерть, он обманул и смерть. И вот в царстве мертвых Тантал, стоя по пояс в реке под прекрасными яблонями, вынужден вечно терпеть муки голода и жажды, а Сизиф обречен катить в гору огромный камень, раз за разом срывающийся вниз. Как видим, наказание вовсе не так ужасно и кровожадно, и придумано отнюдь не с целью устрашить грешников.

Судьба всех остальных душ умерших одинаково безрадостна, поэтому когда Гомер говорит о том, что в подземном царстве вершит суд царь Минос, то непонятно, в чем этот суд заключается.

И скоро
В аде узрел я Зевесова мудрого сына Миноса;
Скипетр в деснице держа золотой, там умерших судил он,
Сидя; они же его приговора, кто сидя, кто стоя,
Ждали в пространном с вратами широкими доме Аида.

Судить-то Минос судит, но кого и зачем – Гомер не говорит. Дело в том, что здесь мы имеем дело с египетским влиянием, дошедшим до Греции через минойскую культуру Крита. Конкретным содержанием понятие посмертного суда наполнили орфики и пифагорейцы (5 век до н.э.), которые, кажется, и были первыми, кто придумал ад. Но их общества были закрытыми, и взгляды не имели широкого распространения. Когда Платон (4 век до н.э.) в финале диалога «Горгий» пересказывает пифагорейскую доктрину, он предупреждает, что его слова могут показаться сказкой. Итак, у Платона суд вершат сыновья Зевса Минос, Радамант и Эак на лугу у распутья, от которого уходят две дороги: одна — к Островам блаженных, другая — в Тартар. Умерших из Азии будет судить Радамант, из Европы — Эак, а Минос разрешает сомнения двух остальных, когда те не могут решить сами. И когда судья «видит, что своеволие, роскошь, высокомерие и невоздержность в поступках наполнили душу беспорядком и безобразием, он с позором отсылает ее прямо в темницу, где ее ожидают муки, которых она заслуживает. Каждому, кто несет наказание, предстоит, либо сделаться лучше и таким образом извлечь пользу для себя, либо стать примером для остальных, чтобы лучше сделались они».

После того, как историк и философ Посидоний (1 век до н.э.) ввел идеи бессмертия души и посмертного воздаяния в стоицизм, концепция адских мук становится чрезвычайно популярной. Вергилий (1 век до н.э.), оставивший нам самую известную картину ада в VI песне «Энеиды», опирался как раз на несохранившееся апокалиптическое сочинение Посидония. У Вергилия от переправы через Ахеронт, где трудится «перевозчик ужасный, мрачный и грязный Харон», расходятся две дороги. Правая ведет в Элизий, а «левой дорогой злые идут на казнь, в нечестивый спускаются Тартар».

В глубину уходит настолько
Тартара темный провал, что вдвое до дна его дальше,
Чем от земли до небес, до высот эфирных Олимпа.
Влево Эней поглядел: там, внизу, под кручей скалистой
Город раскинулся вширь, обведенный тройною стеною.
Огненный бурный поток вкруг твердыни Тартара мчится.
Слышится стон из-за стен и свист плетей беспощадных,
Лязг влекомых цепей и пронзительный скрежет железа.

Если Платон и Вергилий еще не очень стараются живописать адские мучения, то в дальнейшем фантазия моралистов разыгрывается не на шутку. Вот что читаем в сочинении «Почему божество медлит с воздаянием» у Плутарха (2 век): «Те, кто прожил жизнь, скрыв порок под славой добродетели, здесь должны были в руках окружающих их других душ с болезненным напряжением выворачивать наружу внутренности, изгибаясь и выкручиваясь самым неестественным образом, подобно морским сколопендрам, которые, проглотив крючок, выворачиваются наизнанку. А другим сдирали кожу и растягивали их, чтобы видно было, как проела и запятнала их порча оттого, что порок угнездился в самой разумной и главной части их существа. Были и такие души, которые, как ехидны, сплетались по двое, по трое и помногу сразу: озлобленные и угнетенные всем, что они творили и терпели в·-жизни, они пожирали друг дружку. Там имелись озера, одно возле другого: было озеро, полное кипящего золота, было другое — из ледяного свинца и третье — из твердого железа. Над ними стояли демоны и словно кузнечными клещами то погружали, то поднимали души тех, кого ненасытная алчность привела к преступлениям. Когда в расплавленном золоте они от жара раскалялись добела, их швыряли в свинцовое озеро; тут они застывали и твердели, как градины, и тогда попадали в железное озеро: здесь их, отверделых и почернелых, дробили и мололи, пока они не теряли своего вида, а затем снова топили в золоте, и мучения их были ужасны».

Но надо сказать, что в эллинистической культуре адские муки не были вечными. Пифагорейцы, орфики и платоники верили в переселение душ, и для них пытки грешников имели очистительное значение перед новым воплощением. По истечении положенного срока искупления все души попадали в долину Леты, вода которой стирала у них воспоминания о загробном мире, после чего они возвращались на землю.

Иудейская апокалиптика

О вечной каре первыми стали учить еврейские апокалиптики, которые связали представления о посмертном суде с идеей конца света. В конце времен наступит царство Всевышнего, где уже не будет никакого исторического процесса, и все застынет в вечной неизменности, в том числе и мучения грешников. Иудейская апокалиптика зародилась в первой половине 2 веке до н.э. Это было время, когда на правоверных израильтян обрушился гнев селевкидского царя Антиоха IV, в состав империи которого тогда входила Иудея. Иерусалимский храм был превращен в святилище Зевса Олимпийского, под страхом смерти запрещалось соблюдение субботы и праздников, обрезание и даже хранение библейских книг. Повсюду в Палестине строились алтари языческим божествам, а жители обязаны были приносить им жертвы. Столь тяжких бедствий евреи не переживали со времен ассирийского нашествия и вавилонского плена. Гибель древнего израильского государства пророки объяснили тем, что богоизбранный народ нарушил завет с Яхве и стал поклоняться другим богам. Теперь, во 2 веке до н.э., сложилась парадоксальная ситуация. Евреи терпели страдания не за богоотступничество, а наоборот, за непреклонность своей веры.

Почему среди народа Божьего столько боли и страданий? Почему праведники страдают больше грешников и от рук самих грешников? Почему Бог допускает такое? Эти вопросы требовали ответа, и он был найден в идее конца света. Зло торжествует на земле, потому что приблизились последние времена. Уже скоро Господь явится во славе своей, накажет грешников и воздаст праведникам по заслугам. От греческого слова «апокалипсис», что значит «откровение», подобные взгляды были названы апокалиптическими.

Зарождение апокалиптической теории связано с книгой пророка Даниила. Книга состоит из трех четко выделяемых частей. В первых шести главах описываются во многом невероятные события, случившиеся с Даниилом в вавилонском плену в 6 веке до н.э. В двух последних главах примерно те же чудеса пересказаны более красочно и художественно. А вот главы с 7 по 12 содержат видения пророка, касающиеся будущих времен вплоть до гонений Антиоха IV. Особенно поражает 11 глава, в которой будущее описано с изумительной точностью, причем детальность изложения нарастает по мере приближения ко 2 веку до н.э. Если о персах и Александре Македонском сказано в кратких словах, то перипетии 2 века до н.э. пересказаны очень подробно. Соотношение пророчеств Даниила и реальных исторических событий прекрасно изложено в «Толковой Библии» профессора Лопухина, к которой мы и отсылаем интересующегося читателя. Удивительная точность предсказаний позволила неоплатонику Порфирию (3 в.) утверждать, что пророческие видения Даниила в действительности были написаны не в 5 веке до н.э., а на три века позже, и представляют собой образец обратного пророчества. Такая форма нередко используется религиозными писателями, чтобы придать авторитетности своим теориям.

Новое упование, предложенное псевдо Даниилом – ожидание близкого конца истории. «Царство же и власть во всей поднебесной дано будет народу святых Всевышнего, которого царство – царство вечное, и все властители будут служить и повиноваться ему» (Дан 7: 27). Окончательное торжество Израиля от века вписано на скрижали истории, а предупреждающие его тяжкие бедствия правоверным не страшны. «Спасутся из народа твоего все, которые найдены будут записанными в книге. И многие из спящих во прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление» (Дан 12:1,2).

Хотя гонения Антиоха IV были не очень продолжительными, и в результате маккавейской войны Иудея обрела независимость, почва для апокалиптических настроений сохранилась. Царствование Хасмонеев было неспокойным, потом последовало римское завоевание, разрушение храма и рассеяние. Начиная с книги пророка Даниила, окончательная редакция которой относится примерно к 164 г. до н.э., за 300 последующих лет появился внушительный корпус апокалиптических сочинений. Прежде всего, это книга (точнее, несколько книг) Еноха, завещание Авраама, третья книга Ездры, откровение Варуха, рассказ о вознесении Моисея и другие.

Христианская апокалиптика

Апокалиптические взгляды в полной мере разделяли Иоанн Креститель и Иисус Христос. В проповеди Иоанна Крестителя близкая кончина века была главной темой, часто говорил о ней и Иисус, вследствие чего эта идея в христианстве является одной из основополагающих. Практически все христианские богословы и мистики рассуждали о конце света и вычисляли дату его наступления. В христианской среде было создано немало апокалипсисов, один из которых – откровение Иоанна Богослова – после некоторых споров и сомнений даже вошел в христианский канон.

Важной отличительной особенностью откровения Иоанна является то, что его автор не проявляет никакого интереса к наказанию грешников, более того — в нем отсутствуют вечные муки. В конце времен смерть и ад будут «повержены в озеро огненное. Это смерть вторая» (Откр 20: 14). Подобно древним египтянам, автор Апокалипсиса считает, что не оправданные на суде будут уничтожены, для них наступит вторая, окончательная смерть.

В этом отношении откровение Иоанна стоит совершенно особняком среди других христианских апокалипсисов, которые изобилуют красочными картинами адских мук. Для некоторых, как для апокалипсиса Петра или откровения Богородицы, эта тема является основной. «Горе грешникам в грядущем веке, ибо бессрочен суд над ними и пламя неугасимо»! В те давние времена жестокость по отношению к грешникам считалась «воздающей справедливостью», а учение о вечных муках представлялось «доктриной в высшей степени приятной, светлой и радостной». По крайней мере от Тертуллиана (3 век) берет начало идея, что праведники из райских кущ смогут наблюдать пытки злодеев в аду, и это будет способствовать усилению их блаженства.

Изменение отношения к вечному наказанию

Разумеется, не все учителя христианства были столь кровожадны. Апостол Павел считал, что и грешники имеют возможность спасения, «но так, как бы из огня» (1 Кор 3:15). Ориген (3 век) учил об апокатастасисе – всеобщем спасении. Но подобные утверждения диссонировали с непримиримым и суровым духом раннего христианства. На 5 Вселенском соборе (553 г.) взгляды Оригена были признаны еретическими, и вера в вечный адский огонь в большинстве христианских церквей и сейчас составляет необходимую часть вероучения. И это вполне естественно, ибо в данном случае церковь опирается на слова самого Иисуса об огне неугасимом, о плаче и скрежете зубов. Даже правоверных книжников и фарисеев, на голову которых он призывал кровь всех праведников, пролитую на земле со времен Авеля, Иисус уверенно отправлял в геенну. Такая непримиримая мстительность по отношению к тем, кто не приходил в восторг от его проповедей, очевидно, сильно диссонирует с призывом «любите врагов ваших и благословляйте проклинающих вас». Ведь упреки в лицемерии, в котором Иисус обвиняет фарисеев, можно смело адресовать почти всем священникам, которым по должности приходится  «бремена тяжелые и неудобоносимые возлагать на плечи людям». Злоба к своим оппонентам, по замечанию Расселла, «несколько умаляет величие такой исключительной личности, как Христос. Вы не обнаружите подобного отношения к инакомыслящим, например, у Сократа. Сократ относился к людям, не желавшим его слушать, добросердечно и снисходительно; и такое отношение представляется мне гораздо более достойным поведением для мудреца, чем гнев». Но религиозные проповедники в отличие от Сократа убеждены, что знают истину. У них другие цели и другие методы. Иоанн Креститель сурово встречал приходящих к нему креститься. «Порождения ехиднины! Кто внушил вам бежать от будущего гнева?», — сурово вопрошал он.

Но даже в те времена, далекие от наших понятий о милосердии и гуманности, вечность возмездия выглядела чрезмерной по сравнению с конечностью прегрешения, не говоря уж о том, что она есть очевидное отрицание неисчерпаемой милости Божией. Блаженный Августин для разрешения противоречия предлагал разделять божественную и человеческую справедливость: «Бог справедлив и тогда, когда делает то, что кажется человеку несправедливым и что действительно бывает несправедливым, если это делает человек». Не очень убедительный довод, потому что, рассуждая таким образом, можно оправдать вообще все что угодно.

В наше время мысль о причинении кому бы то ни было вечных страданий кажется дикой и бессмысленной, современное понятие о добре не видит никакой справедливости в предвечном разделении людей на спасенных и осужденных. Обоснование жестокой доктрины вечного наказания представляет почти неразрешимую трудность для христианских богословов. Традиционный ответ на этот сложнейший вопрос заключается в том, что человек имеет свободу самоопределения, и сам решает, принять Бога или отказаться от него. Иными словами, каждый выбирает ад по собственному желанию, с каковым утверждением, я думаю, сложно согласиться.

Более прогрессивный взгляд уверяет, что гореть в геенне будет только та часть человека, что отдалилась от Бога. Все мерзкое и греховное в человеке сгорит, а что есть в нем божественного – сохранится в целости. «Дух Христов для одних – свет, а для других – огонь, смотря по тому, какое вещество и какого качества встречает в каждом». Чем дальше прошел человек по пути нравственного совершенствования, тем в большей целостности пребудет его личность.

Наконец, воззрение утончается до представления о внутреннем источнике адских мук, о страдании через слишком позднее раскаяние и отдаленность от Бога. Мучения сводятся к «бичу любви Божией», к стыдливому чувству своего недостоинства, незаслуженности блаженства.

Как бы то ни было, но уже мало кто воспринимает всерьез перспективу вечных адских мук. «Ныне чуть ли ни в каждую душу закрался более или менее вульгарный оригенизм, – тайная уверенность на окончательное прощение Богом». И такая уверенность характеризует человека с самой лучшей стороны. Человек стал значительно добрее, а потому менее карающим стал и его Бог, которого человек всегда творит по образу и подобию своему.

 

<- Десять заповедей Рождество ->

 

 

 

Понравилась статья? Поделись с друзьями.

Оставить комментарий

+ 22 = 31